Злодейка желает возвышения

Эпилог Яо Веймин

Яо Вэймин стоял на высокой террасе, что возвышалась над площадью перед павильоном тронного зала. Внизу выстроились в безупречные квадраты знаменные значки всех провинций Цянь. Гул многотысячной толпы, собравшейся поглазеть на исторический момент, доносился сюда приглушенным, подобно рокоту далекого водопада. Сегодня он, регент империи, должен был совершить последний в своей жизни официальный акт — публично вернуть Небесный Мандат тому, кому он принадлежал по праву крови и духа. Он возвращал власть императору.

Он не испытывал сожаления. Лишь странную, светлую пустоту в том месте, где десятилетие гнездилась тяжесть ответственности. Он выполнил свой долг. Выполнил сполна. И так устал от него.

Взгляд его скользнул к высокой фигуре в императорских золотых доспехах, стоявшей рядом.

Юнлун. Он уже не мальчишка, не испуганный щенок, как звали его враги, он вырос и был достоин звания повелителя. Теперь он Сын Неба.

Веймин смотрел на него и видел отголоски того ребенка, что дрожал в заброшенной деревне от страха, но поверх них — крепкую, выкованную сталь характера.

Юнлун научился многому. Политике — не по свиткам, а по шрамам на карте империи и в сердцах людей. Дипломатии — помня цену слов, данных наследнику Чжоу, ныне императору Суань Джэну, с которым у Цянь теперь был не самый прочный, но хотя бы настороженный мир. Но главное — он научился доверять себе, своему суждению.

Друзей у императора было немного. Горстка. Те самые мальчишки и девчонки из походного лагеря, что когда-то делили с ним скудные лепешки и играли в игры.

Он не забыл, как служанка предала свою госпожу. Помнил, как сладкие слова могут быть отравлены завистью. Поразительно, что он не озлобился, но и не доверял кому попало. Яо Вэймин никогда не вмешивался. Мудрый правитель должен уметь разбираться в людях сам. Юнлун стал мудрым.

Церемония началась. Под звуки древних гимнов, под мерный бой огромного барабана, Яо Вэймин неспешно со спокойным достоинством воина, знающего, что битва выиграна, вытащил из-за пазухи нефритовую печать регента.

— Император Юнлун, — голос его, привычный командовать на поле брани, прозвучал ясно и четко, разносясь над замершей площадью. — Десять лет назад Небо и воля твоего брата возложили на мои плечи бремя правления. Сегодня, видя, что дерево твоей мудрости окрепло, а корни милосердия углубились в почву этой земли, я возвращаю тебе то, что всегда было твоим. Прими печать. Правь справедливо. Пусть твое царствование будет долгим, как течение Желтой реки, и благодатным, как дождь после засухи.

Юнлун принял печать. Его пальцы крепко сомкнулись на холодном нефрите. Он не стал произносить длинной речи. Он встретил взгляд Яо Вэймина и низко, глубоко поклонился. Не как подданный властителю, а как ученик учителю, как сын отцу.

— Благодарю тебя, дядя, — сказал он, и только Яо, стоявший в шаге, уловил легкую дрожь в его голосе, которую не слышал никто другой. — За твою крепкую руку, что направляла корабль империи сквозь шторма. За твои уроки, что были острее меча и ценнее золота. Твой долг исполнен. Отдыхай. Моя империя всегда будет твоим домом.

В этот момент, глядя на молодого императора, Яо Вэймин почувствовал то, что редко посещало его суровое сердце — чистую, незамутненную гордость. За то, что из горького семени, брошенного в разгар интриг, выросло такое сильное, прямое дерево.

Поместье Шэнь, вернее, теперь уже поместье Яо, утопало в зелени и тишине. Оно стояло в стороне от столичной суеты, на пологом холме, с которого открывался вид на бескрайние рисовые поля, золотеющие к осени. Здесь пахло не пылью дворцовых коридоров и дымом курильниц, а влажной землей, речной прохладой и сладким ароматом османтуса, посаженного у входа.

Яо Вэймин, скинувший парадные одежды и облаченный в простой хлопковый халат, сидел на широкой веранде, выходящей в сад. В руках у него был свиток с докладом о состоянии дамб на севере — старые привычки умирали с трудом. Но читал он его вполглаза.

Его внимание было приковано к лужайке перед ним.

Там, под сенью старой сливы, резвились двое детей. Мальчик лет восьми, Яо Цзинь, со смехом убегал от младшей сестры.

Девочка, пятилетняя Яо Мэй, настойчиво пыталась догнать его. Ее маленькие ножки старательно перебирали по траве, а в руке она сжимала сорванный одуванчик, уже лишившийся белого облачка. Цзинь так походил на предка, обладал темным цветом волос и голубыми глазами. А Мэй? У Мэй были угольно-черные локоны матери и ее материнский, принадлежащий Улан, укоряющий взгляд.

— Папа! Папа, скажи Цзиню, чтобы он отдал мой шарик! — заливисто крикнула Мэй, увидев его на веранде.

— Сам отдай, трусишка. Догони сначала, — огрызнулся Цзинь, но в его голосе не было злобы, только азарт.

Яо Вэймин не стал вмешиваться. Он лишь прикрыл свиток, сдерживая сердечный порыв. Этот шум, этот смех, эта простая детская ссора — вот его истинное богатство.

Из глубины дома послышались легкие шаги. Он узнал бы этупоходку даже сквозь сон. Легкую, стремительную, но теперь отяжеленную новой, драгоценной ношей.

Шэнь Улан вышла на веранду, неся на лакированном подносе две пиалы с парящим чаем. Она была одета в свободное платье, скрывавшее уже заметную, круглую выпуклость живота. Третий ребенок. Тот, кого они ждали. Ее лицо, не утратившее изящных черт, округлилось, стало мягче, спокойнее. В нем не осталось и тени той затаенной горечи, что он помнил с самого начала. Теперь это было лицо женщины, которая вела дом.

— Снова изучаешь отчеты вместо того, чтобы смотреть, как твои наследники устраивают бунт? — поинтересовалась она, ставя пиалу перед ним.

— Наблюдаю за подготовкой будущих полководцев и дипломатов, — парировал он, принимая чай. Аромат жасмина и персика, ее неизменный шлейф, смешался с запахом чая. — Но больше изучаю детей. Цзинь разрабатывает тактику отступления, а Мэй ведет неустанные переговоры. Все как при дворе, только честнее. Мэй вся в тебя.

Улан фыркнула и опустилась рядом с ним на циновку с легким, уже привычным ей стоном. Он тут же протянул руку, и его ладонь легла ей на округлившийся живот.

— Беспокоит? — спросил он, и в его твердом голосе прозвучала редкая нота заботы, которую она одна умела из него выманивать.

— Нет, — она положила свою руку поверх его. — Просто напоминает о себе. Буйный, как и отец.— Возвратила она обвинения обратно. — Бьется, будто хочет уже сейчас выйти и покорить мир.

— Пусть покоряет, — сказал Яо Вэймин, и его пальцы слегка сжали ее округлившийся бок. — У него есть старшие брат и сестра, чтобы показывать дорогу. И мать, чтобы вовремя обуздать пыл.

Они долго сидели молча, наблюдая, как Цзинь наконец-то сдался и с преувеличенно великодушным видом вручил сестре заветный шарик. Мэй торжествующе взвизгнула и побежала показывать трофей матери.

Сидя здесь, в этой тишине, нарушаемой только счастливыми голосами детей, Яо Вэймин думал о пройденном пути. О крови, об изменах, о потерях. О долгом пути к доверию между ним и супругой.

Он смотрел на Улан, на ее профиль, озаренный мягким светом, на ту самую шпильку с пионом, торчавшую в ее просто убранных волосах. Ту самую. Теперь ее иногда носила Мэй, играя в "госпожу поместья", а Улан с улыбкой наблюдала, как ее наглая дочь воспринимает драгоценность прошлого, как данность.

Он выполнил свой долг перед империей. И перед ней. Перед их семьей. Он дал ей то, чего она была лишена — безопасность, дом, безусловную любовь. А она дала ему то, чего он никогда и не просил, но получил в стократном размере — покой души, тепло очага и смысл, выходящий за рамки долга и чести.

— О чем задумался, мой генерал? — тихо, с ноткой язвительности спросила Улан, склонив голову к его плечу.

Он почувствовал, что она обо всем догадалась.

— О том, что иероглиф "счастье" пишется не одним движением кисти, — признал он, обнимая ее за плечи и притягивая ближе. — Его выписывают медленно, год за годом. И самые красивые его черты, это вот эти. — Он кивнул на детей, потом опустил ладонь снова на ее живот. — И эта.

— Да ты поэт, — улыбнулась она, прикрыв глаза. — А я думала, ты только приказы умеешь отдавать. Еще можешь отдать приказ мне?

— Ты меня недооцениваешь. Сама попросила. Есть одно последнее распоряжение, супруга, — сказал он, и в его голосе зазвучала прежняя, командная твердь, но смягченная невыразимой нежностью. — Приказываю тебе быть счастливой. Все оставшиеся дни, рядом со мной.

Улан рассмеялась.

— Приказ принят к исполнению, но только при условии, что ты будешь выполнять его вместе со мной. До самого конца.

— До самого конца, — повторил он.