Злодейка желает возвышения

Глава 21. Яо Веймин

Предрассветная мгла цеплялась за холсты шатра Яо Вэймина холодными, липкими лучами. Внутри, заваленный картами, генерал напоминал усталого дракона, пригнувшегося перед последним броском.

Он забыл о времени, рассуждая на совете его военачальников о штурме столицы. Его палец медленно скользил по пергаменту, вырисовывая последние штрихи предстоящего плана. Каждый шаг, каждая улочка Запретного Города были выучены им наизусть, как молитва, но теперь он искал не слабые места в стенах, а тень сомнения, ошибки в предстоящей битве. На кону столь многое.

Рядом замерли его генералы. Густой, напряженный воздух был пропитан запахом воска, пота и железа. Все устали, извелись, но каждый знал, насколько важно добыть победу.

Внезапно тишину пронзили поспешные шаги за пологом. Прежде чем страж успел доложить, шатер вздрогнул от приглушенного, но отчаянного спора. Ясно прозвучал голос Кэ Дашена, пытавшегося кого-то сдержать, и ему в ответ вторил другой, сорванный от волнения, почти истеричный, который Яо Вэймин узнал мгновенно.

Он поднял голову и произнес:

— Расходитесь. У нас будет несколько часов на отдых. Джан Айчжу и Шэнь Мэнцзы о нас знают, так что выступать прямо сейчас бессмысленно.

Все обрадованно встрепенулись. Обсуждение вышло яростным, все много спорили, простояв на ногах чуть ли не сутки.

Благородные мужи начали расходиться, и Яо Веймин обратился к Кэ Дашену, чудом удерживающего госпожу Хэ Лисин.

— Впусти.

Он и сам заметно устал, мечтал о часе сна и о еде, но не мог отказать матери его невесты. Раз она пришла, произошло что-то вопиющее.

Полог откинулся, и в шатер ворвалась Хэ Лисин. Она была похожа на перелетную птицу, застигнутую внезапной бурей. Она всегда была кроткой и покорной, относилась к генералу с глубоким уважением и поучала свою своевольную дочь. Улан к ней прислушивалась.

Сейчас же она сама на себя не походила. Ее лицо искажала маска всепоглощающего ужаса. Она не кланялась, не соблюдала приличий. Ее карие глаза, так похожие на глаза Улан, но лишенные их стального блеска, безумно блуждали по шатру.

— Господин, — жалобно выдохнула она. — Моя Улан… и мальчик Чжан Мин… Они исчезли.

Яо Веймин не шевельнулся, но в груди царапнуло беспокойство.

— Госпожа Хэ, лагерь велик, — произнес он. — Возможно, они отошли помолиться, прогуляться, или Джан Мин заигрался. Вы лишь не нашли их.

— Нет,— она отчаянно качнула головой, и седые пряди выбились из некогда аккуратной прически. — Я обыскала все. Их нет ни у женщин, ни у конюшен, ни у ручья. И Ли Янь, та самая женщина, что смотрела за детьми… ее тоже никто не видел. Я думаю, с ними случилась беда. Сердце матери не обманешь!

Она сделала шаг к нему, и ее тонкие пальцы вцепились в край стола, белея от напряжения. В ее глазах стояли слезы, но она не позволяла им пролиться, словно боялась, что они смоют последние следы надежды. Яо Вэймин видел ее страх. Да, она, госпожа Хэ, не стала бы тревожить его попусту.

Но еще он знал Шэнь Улан. Она не дурочка, что исчезнет перед битвой, не поддастся на злые козни.

— Давайте не будем паниковать, — он подал руку, чтобы помочь Хэ Лисин дойти и устроиться в кресле. — Сейчас мы вместе с вами обойдем лагерь. Я уверен, что Улан просто задержалась.

Но мысленно Веймин все-таки просчитывал варианты. Если ее нет в лагере, если она по-настоящему пропала, то где она?

От рассуждений его вновь отвлек Кэ Дашен.

— Генерал, прибыл посланник из дворца. Передает послание от вдовствующей императрицы Джан Айчжу. Утверждает, что дело не терпит отлагательств.

Ледяная волна прокатилась по жилам Яо Вэймина. С чего бы старая тигрица писала ему? Он знает ее характер, она не сдается. Слишком уж вовремя. Слишком подозрительно. Он встретился взглядом с Хэ Лисин и увидел, как в ее глазах вспыхнуло то же самое предчувствие.

— Разреши ему войти, — скомандовал генерал, а после повернулся с Хэ Лисин. — Можете не уходить, я знаю, вы ничего не разболтаете.

Матушка Улан почтительно промолчала, хоть побледнела пуще прежнего.

В шатер вошел молодой евнух в парадных одеждах, явно демонстрирующих то, что посланник действительно прибыл из Запретного города. Евнух медленно, с преувеличенной церемониальностью, преклонил колено и протянул два свитка и шелковый мешочек.

— Что это? — презрительно спросил Яо Веймин.

— Письмо от господина Шэнь Мэнцзы и вдовствующей императрицы, — возвестил посланник. — И дар так же.

Яо Вэймин взял свитки. Первый был тяжелым, на нем красовалась огромная императорская печать, поставленная, без сомнения, рукой узурпатора. Он развернул его. Глаза скользнули по выведенным тушью иероглифам, полным наглого высокомерия. Ему предлагали, нет, приказывали — явиться одному, сложить оружие и пасть ниц перед "регентом" Шэнь Мэнцзы. В обмен на что? В обмен на две жизни. Шэнь Улан и юного императора Юнлуна.

Тишина в шатре стала абсолютной, давящей. Яо Вэймин не издал ни звука. Он медленно свернул первый свиток, его лицо не выдавало ни единой эмоции, будто вырезанное изо льда.

Что? Шэнь Улан у него? И Юнлун? Но это бред. Он видел обоих утром.

Затем он взял второй свиток. Он был меньше, легче. Он развернул и его.

И мир перевернулся.

Он узнал этот почерк — стремительный, уверенный, с легким, едва уловимым наклоном, который всегда выдавал ее торопливость. Буквы плясали, были неровными, словно рука, выводившая их, дрожала от страха или отчаяния.

Генерал читал, и каждое слово вонзалось в его сердце острее отравленной стрелы. "Тьма, что хуже смерти"... "безумец"... "умоляю"... "любая цена"... "послушная невеста".

Он немедля распахнул мешочек. Из него на ладонь выскользнула тонкая, шелковистая прядь волос. Черная, как крыло ворона, как ночь над рекой, в которой он впервые увидел ее отражение. Он поднес ее к лицу, и тонкий, едва уловимый аромат жасмина и персика, ее аромат, ударил ему в голову.

И в этот миг что-то в нем надломилось. Каким-то образом Шэнь Мэнцзы и Джан Айчжу пленили его женщину и брата. Все выпало из его рук, пока он осознавал произошедшее. Он стоял, а госпожа Хэ Лисин подняла свиток и, конечно, узнала, почуяла, что отрезанные волосы принадлежат ее дочери.

Раздался тихий, мягкий стон, и затем глухой удар. Хэ Лисин, не выдержав напряжения, молча, как подкошенный колос, осела на пол. Ее хрупкое тело стало бесформенным пятном на грубых шкурах.

Это падение вернуло Яо Вэймина в реальность. Он резко поднял голову. Его взгляд, еще секунду назад отрешенный, теперь пылал холодным синим огнем.

— Лекарей сюда, быстро, — повелел он Кэ Дашену.

Они ворвались в шатер, словно испуганные перепела, заслышав команду его помощника. Движения были резкими, полными подобострастной суеты. Они подхватили легкое тело Хэ Лисин и уложили ее на походное ложе, а после поднесли к носу ароматный бальзам. Вскоре она затрепетала, и из груди вырвался тихий, разбитый стон, сменившийся глухими, надсадными рыданиями. Слезы, наконец, прорвали плотину, и она забилась в истерике, причитая о дочери, о ее черных, столь гордых волосах, отрезанных рукой недруга.

Яо Вэймин стоял неподвижно, сжимая в руке тот самый злополучный свиток. Плач Хэ Лисин бился о его сознание, как волны о скалу, каждая слеза матери жгла его раскаленным железом.

Его собственная дикая и слепая паника рвалась изнутри, требуя бросить все, мчаться в Запретный Город и крушить каждый ли на своем пути. Он снова развернул пергамент, его взгляд, затуманенный яростью, впился в знакомые иероглифы.

"...Твоя верная и самая послушная невеста."

И вновь это слово — "послушная". Оно вонзилось в его смятенный разум, пронзая пелену отчаяния. В ушах зазвучал голос Улан, насмешливый и полный огня: "Послушная? Я, Шэнь Улан? Ты совсем свихнулся, генерал?"

Он будто увидел ее — не сломленную пленницу, а его демоницу с глазами-самоцветами, в которых плясали чертики озорства и непокорства. Она, попав в лапы к Мэнцзы, нашла в себе не только мужество написать, но и блеснуть таким изощренным, таким дерзким намеком. Это был не крик о пощаде, а тайный знак, брошенный через стены и расстояния: "Я в сознании. Я в своем уме. Я позабочусь о себе, а ты действуй."

Медленный, тяжелый выдох вырвался из его груди. Генерал скрепя сердце признал то, что всегда знал, но чему так яростно сопротивлялся: Улан была не просто необычной женщиной, она была тенью феникса, возрождающейся из пепла, острой, как бритва, хитрой, как лиса, и тростинкой, не гнущейся под ураганами, не ломающейся. Если она так написала, значит, ее ум, ее воля все еще были ее главным оружием. Она просила его, нет, требовала не поддаваться эмоциям, не губить все их общее дело ради порыва, что мог оказаться для них всех смертным приговором.

Сердце его истекало кровью. Представить ее в темнице, рядом с напуганным Юнлуном, было пыткой, хуже любой физической раны. Но холодный и расчетливый разум брал верх. Если она способна на такое притворство, значит, что-то задумала. Она сумеет постоять за себя. Значит, его долг — не сорвать ее притворство. Его планы не должны были меняться. Они должны были осуществиться. Ради нее, ради империи, ради Юнлуна.

Когда лекари, бормоча утешения, покинули шатер, Яо Вэймин медленно подошел к ложу Хэ Лисин.

— Госпожа Хэ, — прервал он ее надрывные рыдания. — Вы будете слушать меня. Ваши слезы, что роса на крыльях бабочек, они не вернут рассвет. Истерика — удел слабых. А ваша дочь не слабая. Она — клинок, закаленный в самых страшных бурях. Вы должны верить в нее так, как я это делаю.

Он не ждал ответа. Развернулся и твердыми шагами вышел из шатра. Утренний воздух был холодным и свежим, но он его не чувствовал. Солдаты, увидев своего генерала, замерли в почтительных поклонах, но он проходил мимо, не замечая их. Он делал вид, что все под контролем, что полученные вести лишь досадная помеха. Но его лицо было бледным, как лунный свет на лезвии меча, а вокруг глаз залегли темные, глубокие тени.

Не успел он сделать и десяти шагов, как сбоку, словно из самой тени, возник Кэ Дашен.

— Генерал, — начал он, прижав подбородок к шее. — Вы можете обманывать других, но я давно вас знаю. Вы опечалены. Какие дурные вести пришли из Запретного города?

Яо Вэймин поджал губы.

— Всегда недооцениваю твою прозорливость и внимательность. Ты прав, вести действительно дурные. Моего брата, юного императора, полагаю, похитила Ли Янь. А Шэнь Улан бросилась за ним следом. — Он вручил полученный свиток. — Читай.

Пока его друг вчитывался, Яо отвернулся к стойке с кувшином воды. Рука его дрожала, когда он наливал себе чашу. Он не пил, просто смотрел, как колышется вода, пытаясь унять дрожь внутри.

— Но как вы поняли, — изумился Кэ Дашен, — что это Улан бросилась за ним?

— Ты достаточно с ней знаком. Она не станет рисковать просто так. Значит, Юнлуна вывезли, а она, прознав, побежала за ним. Видно, Ли Янь подкупили или шантажируют. Не думаю, что эта женщина изначально имела злой умысел. Дети ее побаивались, но она хорошо выполняла свои обязанности.

— "Послушная невеста", — произнес восзищенно Кэ Дашен. — Дерзкая чертовка. Даже в пасти тигра она умудряется строить рожи. А я ее...

Он не смог договорить слово " недооценил". Кэ Дашен и Шэнь Улан никогда не ладили.

— Она дает нам знак, — подтвердил Яо, все еще глядя на воду. — Говорит, чтобы мы не рвались их спасать сломя голову.

— Она права, — отрубил Кэ Дашен, отбрасывая свиток на стол. — Это классическая ловушка. Они хотят, чтобы вы, могучий дракон, полезли в нору к крысе. Один. Без армии. Это самоубийство и гибель для всего нашего дела. Мы не можем поддаваться. Мы должны идти по плану. Штурмовать город. Только так у нас есть шанс добраться до них.

— Я знаю! — Яо Вэймин резко обернулся, и его глаза вспыхнули синим пламенем. — Разумом я понимаю каждое твое слово, старый друг. Но как выбросить из головы ее образ? Как забыть, что там, в этой каменной могиле, мальчишка, за которого я клялся отдать жизнь? Как не чувствовать, что каждый миг промедления может стать для них последним?

Он с силой сжал чашу, и тонкая фарфоровая глазурь затрещала.

— И я почти уверен, — добавил он, и его голос стал тихим и ядовитым, — что это не почерк старой тигрицы Джан Айчжу. Она бы убила их моментально. Это почерк Шэнь Мэнцзы. Глупого, самовлюбленного шакала, который возомнил себя волком. Он наслаждается моим положением. Ему кажется, что он дергает за ниточки великого генерала Яо.

В словах генерала звучала не только боль, но и нарастающая ярость. Ярость на себя, за свою слабость, и на Мэнцзы, за его наглость.

Кэ Дашен внимательно смотрел на него. Он видел бурю в глазах своего генерала, видел борьбу между сердцем и долгом. И жалел, ведь он сам не допустил Шэнь Улан, когда она утром стремилась доложить о пропаже императора.

— Гнев — плохой советчик, господин, — выдавил он из себя. — Но и отчаяние тоже. Я не питаю симпатии к вашей избраннице, но не могу отдать ей должное. Она куда сильнее, чем вы думаете. Я видел, на что она способна. И она верит в вас. Раз она так написала, значит, у нее все под контролем. Не подведите ее.

Яо Вэймин закрыл глаза. Перед ним снова встал образ Улан — не плачущей и не молящей о пощаде, никогда он ее такой не видел, а с гордо поднятой головой и насмешливой улыбкой, бросающей вызов самой судьбе. Он глубоко вдохнул и открыл глаза. В них уже не было паники. Была решимость, выстраданная и закаленная в огне этой пытки.

— Хорошо, — прошептал он. — Значит, мы будем играть. Но по нашим правилам. И когда мы ворвемся в тот дворец, Шэнь Мэнцзы пожалеет, что вообще родился на этот свет.

Он и Кэ Дашен вернулись в шатер. Хэ Лисин уже проводили до повозок, чтобы с другими женщинами те спрятались подальше от города и будущего места битвы. Зато ввели обратно евнуха-посланца. Тот нетерпеливо переминался с ноги на ногу, явно желая поскорее покинуть лагерь.

— Кэ Дашен, — прищурился Яо Вэймин. — Задержи нашего гостя.

— Генерал, вы не имеете права! — ошалел евнух.

Но Яо Вэймин его проигнорировал.

— Окажи ему все подобающие почести, — продолжал он разговаривать со своим помощником, — но за ворота лагеря не выпускай. Пусть его господин поскучает в неведении. Подумает, что мы дрогнули и совещаемся. Змея, не знающая, куда скользнуть, становится уязвимой.

Его друг коротко кивнул, без лишних слов поняв стратегию. Унизительное молчание в ответ на наглый ультиматум — вот лучший ответ Шэнь Мэнцзы. Пусть шакал гадает, то ли его посла убили, то ли пьют с ним чай, то ли готовят в обмен на заложников.

Оставшись один, Яо Вэймин медленно опустился в кресло. Тело, закаленное в сотнях битв, вдруг почувствовало непомерную усталость. Он прикрыл веки, пытаясь отогнать наваждение, но под ними продолжали плясать тени: отрезанная прядь волос, иероглифы, выведенные дрожащей рукой, бездонный ужас в глазах матери Улан.

"Отдохнуть, — приказал он себе. — Хоть на пару часов. Завтра… нет, уже сегодня… нужны будут ясная голова и твердая рука".

Но сон бежал от него, как от преследователя. Он ворочался на походной кушетке, вглядываясь в потолок шатра, где плясали отсветы ночных факелов. Страх впивался когтями в горло.

Он уже терял брата-императора. Потерять еще и мальчика, и эту неукротимую, безумную, единственную женщину… это было выше его сил. Он, генерал Яо Вэймин, перед которым трепетала вся империя, чувствовал себя беспомощным, как ребенок, зажатый в тиски судьбы, которую не мог разбить своим мечом.

Перед рассветом, когда небосвод на востоке стал чуть менее черным, изможденное тело наконец поддалось, и сознание погрузилось в пучину тяжелых, как гранит, воспоминаний.

Ему снилось, что он снова стоит у подножия лестницы, ведущей к Запретному Городу. Всюду пахло дымом и запахом крови. Сердце его пылало праведным огнем ненависти к женщине в алом, что стояла наверху. Наглая, прямая, гордая, словно не она повергла Цянь в хаос, словно не она затеяла междоусобицу.

Он ненавидел ее за каждую каплю пролитой крови, за каждую сломанную судьбу. Но сквозь эту ненависть пробивалось странное, неискоренимое восхищение.

Как? Как она, сосланная и униженная, сумела пройти этот жестокий путь? От сосланной в глушь госпожи до всесильной императрицы и потом до регента? Это был путь тигрицы, одиноко пробивающейся сквозь джунгли интриг и предательств. И он, Яо Вэймин, был вынужден признать ее силу.

Он поднимался по ступеням. Она спускалась навстречу, ее алое платье развевалось, как окровавленное знамя. Их глаза встретились, и в ее взгляде он читал не страх, а вызов, смешанный с усталой обреченностью.

— Яо, когда ты стал мятежником? — спрашивала бесстыдно она.— Этого преступления тебе не спустят.

— Мятежником? — поразился он ее незамутненности. — А не ты ли, изменница Улан, повергла всю Цянь в пучину междоусобиц?

Он заметил, что это ее задело. Неужели демоница умеет признавать свои ошибки?

Он ждал от нее подвоха, коварства, но она лишь затравленно огляделась.

— Если я на все соглашусь, если признаю свои ошибки, ты спасешь Юнлуна?

Генерал едва ли не присвистнул.

— Пожертвуешь собой, ради юного императора? — насмешливо спросил он. — Поиграешь в благородство?

— Пожертвую. Поклянись, что Юнлун выживет.

— Хорошо, — кивнул мужчина, — пусть так и будет.

Он и не планировал причинять боль Юнлуну, но переживал, что ядовитый язык Улан заронил семена сомнений в его отношения с малолетнем братом. На протяжении всего похода он никому не раскрывал свои истинные намерения. Ему не нужен был трон и власть, он просто хотел, чтобы императрица из рода Шэнь склонила голову и осознала, какие ужасные преступления совершила, чтобы она ответила по закону.

Но ему не удалось завершить начатое. Улан резко дернулась, и случилось немыслимое.

Стрела, выпущенная Кэ Дашеном, пронзила воздух. Он не отдавал приказа! Но было поздно.

Он навсегда запомнил ее лицо в тот миг. Шок. Боль. Глубочайшее, леденящее душу разочарование. В ее широко распахнутых глазах он прочел не просто страх смерти, а крах последней надежды. Она подумала, что это его обман, его низость. Что его "благородство" оказалось ложью.

И она отомстила. Он сам не понял, что произошло. Всюду заклубились черные вихри, обрушились на него, проникая в тело и раня его, как множество клинков.

Он чувствовал, как жизнь покидает его тело, но последнее, что он видел, были ее глаза, полные боли и упрека, прежде чем тьма поглотила их обоих.

— Генерал, Яо Веймин. Вэймин, пора.

Яо Вэймин резко сел, грудь вздымалась от учащенного дыхания. Перед ним стоял Жуй Лин и с некоторой осторожностью на него посматривал.

— Как ты? Кэ Дашен мне все рассказал, — озабоченно спросил друг.

— Напомни мне, почему я до сих пор не отрезал Кэ Дашену его длинный язык?

— Потому что только он и я говорим тебе правду в лицо? — хмыкнул мужчина. — Но все же... как ты?

Генерал медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него, казалось, ушла последняя тревога. Сон не ослабил его, а наоборот, закалил. Он пожал плечами.

— Я в порядке, Жуй Лин. Не за чем тревожиться обо мне, как о малолетнем ребенке.

Он не знал, зачем небо или его собственная измученная душа ниспослали ему это видение. Но теперь он понимал с предельной ясностью: какой бы ни была Шэнь Улан — злой императрицей, жаждущей власти, или "послушной невестой", ведущей свою опасную игру — она была невероятно сильной. Сильной духом, сильной волей. Возможно, сильнее его самого.

Во сне, даже окутанная тьмой и ненавистью, она нашла в своем осколке сердца место, чтобы защищать мальчика, который доверился ей. Она пожертвовала собой, пусть и не по благородным мотивам, а по своему, искаженному ими пониманию, но пожертвовала.

— Передай команду, — твердо произнес Яо Вэймин. — Мы выступаем. Сегодня мы вернем нашему Императору его трон.

Столица встретила их безмолвием. Нельзя брать в расчет пару стычек с разрозненными отрядами, брошенными к воротам, как пушечное мясо.

Они вошли в город, как входят в опустевший дом, где лишь призраки былой жизни шевелятся в пыльных углах. Улицы, что всегда были живыми артериями, бьющимися от криков торговцев, смеха детей и гомона толпы, теперь лежали мертвыми и неподвижными. Тишина была настолько гнетущей, что казалось, можно услышать, как солнце ползет по небосводу, отбрасывая длинные, неестественно четкие тени от крыш.

Он узнал почерк. Это была работа Чен Юфея. Владелец игорного дома вымел город лучше, чем это сделала бы любая метла. Он не стал подставлять горожан под копыта, предпочтя оставить Яо с его армией наедине с пустотой. Интересно, где он прячется сам? Владелец игорного дома быд хитер, умен, но предпочитал скрываться.

Когда впереди показались стены Запретного Города, из переулков поползла тени. Сначала это было просто движение — темное, бесшумное, как разлившиеся чернила. Затем тень обрела форму и плоть.

Это были воины из Шань. Они выплывали из проулков, сползали с крыш, заполняли пространство до самого горизонта. Что же, ожидаемо.

Мэнцзы поступил умно. Потеряв двух "друзей" — армию генерала и наследника из Чжоу, он обратился к их врагу, следуя всем известному девизу.

Яо готовился к этому маневру, но их все равно медленно, неотвратимо начали сжимать в тиски. Впереди запертые стены, по бокам и сзади шаньцы.

Со стен с воем сорвалась туча стрел. Они закрыли солнце, и на несколько мгновений день превратился в ночь.

Легкий, почти музыкальный звон, так стрелы бьют о поднятые щиты. Но с переливом раздавалось и мерзкое, влажное "чавканье", когда острие входило в плоть. Вслед за ливнем из стали на них обрушилась пехота.

Тишина взорвалась. Ее сменили звуки, из которых сплетается ад: хруст ломающихся костей, хриплые крики, звон железа о железо, тяжелое, сопящее дыхание и влажные удары, от которых вздрагивает воздух.

Яо Вэймин стал центром бури. Он не командовал, он убивал. Он был подобен жнецу, косящему спелую пшеницу — методично, неотвратимо, без гнева и восторга. Его лицо оставалось маской спокойствия, лишь в глубине глаз, сузившихся от концентрации, плясали отблески сражения.

Их отжимали все ближе к стенам. Пространство для маневра таяло с каждым вздохом. Уже слышался скрежет механизмов на башнях — готовились к стрельбе тяжелые арбалеты. Казалось, еще немного — и их раздавят, как скорпиона сапогом.

И тогда, поверх всего этого гула, вскриков и звона, прорвался новый звук. Он шел не с улиц и не со стен. Он шел с востока, из-за холмов, и был похож на биение гигантского сердца. Глухое, мощное, неумолимое.

Бум. Бум. Бум.

Ритмичный гул входил в резонанс с землей, от него вибрировали камни под ногами. Он нарастал, заполняя собой все пространство, заглушая предсмертные хрипы и боевые кличи. Он нес что-то чудовищное, неотвратимое, что-то, что перечеркивало все расчеты и планы.

Воины Шань на мгновение замедлили свой натиск, их безликие шлемы повернулись на восток. Яо Вэймин, отшатнувшись от очередного противника, тоже поднял голову. На лице на мгновение образовалась ухмылка.