Злодейка желает возвышения

Глава 19. Шэнь Улан

Следующие дни понеслись очень быстро.

Между мной и Вэймином больше не было ни жгучих споров, ни едких упреков, ни отравляющего душу недоверия. Там, где раньше лежала застава из подозрений, теперь простиралась тихая долина примирения, и дышалось в ней на удивление легко. Ох, как я сияла.

Он перестал выискивать в моих словах и поступках скрытые кинжалы предательства. Когда я докладывала ему о поставках провизии или новых разведданных, приходящих через моих "невидимых" торговцев, он слушал, кивал, и в его синих глазах я видела не настороженность, а уверенность. Мужскую, простую, непоколебимую уверенность в своей женщине. Это было новым и пьянящим чувством, слаще любого вина. Я жила уже не первую жизнь, но впервые ощутила подобное.

Но позволить себе упиваться этим покоем мы не могли. Каждый наш день был расписан поминутно.

Веймин был талантливым полководцем. Его войска брали город за городом, сметая людей из клана Фэнмин. Падение Сичуаня и Наньпина открыло нам дорогу на север, а вскоре, словно спелые сливы, готовые упасть в подставленные руки, под нашу руку перешли Линьчжоу и Аньси.

Их правители, то ли прозрев, то ли почуяв, с какой стороны дует ветер перемен, прислали гонцов с выражением верности "истинному императору и его верному мечу" — генералу Яо.

Наши встречи стали редкими и краткими, словно перебежки солдата между укрытиями под градом стрел. И оттого каждая из них была бесценна.

Помню, как столкнулась с ним в узком проходе между походными шатрами, когда несла свитки с отчетами. Он шел на совет, его лицо было озабоченным, брови сдвинуты. Увидев меня, он остановился, и тень беспокойства покинула его черты.

— Улан, — произнес он, и я моментально растаяла.

Оглядевшись быстрым взглядом охотника, проверяющего, не шелохнулась ли трава, он быстрым движением притянул меня к себе. Его губы коротко и жадно коснулись моих, словно он сам себе доказывал, что я рядом.

— Генерал, вас ждет совет, — раздался из-за угла голос Кэ Дашена, который, конечно, знал, чем мы занимаемся, но, выказывая уважение генералу, задержался на расстоянии.

Мы отпрянули друг от друга, как пойманные на воровстве дети. Веймин, уже снова собранный и суровый, кивнул мне и вышел к своему помощнику. А я осталась стоять, прижимая к груди свитки и чувствуя, как пылают мои щеки, а на губах играет предательская, глупая улыбка.

Такие мимолетные украденные мгновения стали нашей тайной усладой. И, как водится, у каждой тайны находятся свои свидетели.

Как-то раз, занимаясь распределением тканей для пошива теплой одежды воинам, я услышала за своей спиной сдержанный смех. Обернувшись, я увидела двух женщин, которые, поймав мой взгляд, тут же приняли невинный вид и принялись усердно разглаживать рулоны сукна. Но в их глазах читалось нечто большее — не насмешка, а скорее теплое, снисходительное понимание.

Позже, за вечерней трапезой, матушка, рассеянно помешивая свою рисовую кашу, вдруг произнесла словно бы в пространство:

— Иголку в стоге сена не спрячешь, доченька. Как и утреннюю росу на лепестках лотоса. Все уже знают.

Я поперхнулась чаем.

— Что знают, матушка? — попыталась я сделать вид, что не понимаю.

Она лишь хмыкнула, по-старчески мудро и немного лукаво.

— Знают, что между младшей госпожой Шэнь и генералом Яо великая любовь. Не переживай так, не зовут тебя демоницей. Чаще шепчутся, что это добрый знак. Говорят, раз генерал влюбился в госпожу Шэнь Улан, раз боги ниспослали ему такую любовь, значит, победа неизбежна.

Я поперхнулась еще раз.

— Перестань смущаться, — укоризненно покачала головой Хэ Лисин. — Тебе не идет. Для армии это благо. Людям нужны не только мечи и приказы. Им нужны знамения. А что может быть лучшим знамением, чем любовь?

Ее слова оказались пророческими. После того как "секрет" перестал быть тайной, люди в лагере стали относиться ко мне иначе. Раньше все подходили с опаской и подобострастием, вызванным страхом перед моей магией и связями. Теперь же в их поклонах я видела уважение, а во взглядах нечто вроде одобрения.

Для них я была женщиной Яо Веймина. И раз он, их непоколебимый бог войны, доверил мне свое сердце, значит, и они могли доверить мне свои жизни. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела, и это доверие было тяжелее и ценнее любого слитка золота.

Я привыкла ко всеобщей ненависти, а к любви и одобрению оказалась неготовой.

Но в ночной тишине я вновь и вновь возвращалась к одной мысли. Колючей, как терновник, и не дающей покоя. Если он доверяет мне настолько сильно, если его чувство — не мираж, то разве не заслуживает он знать всю правду? Правду о том, кто я на самом деле. О той злобной императрице, кем я была когда-то. О реках крови, что я пролила. Об ударе, что я направила в него, о стреле, что получила.

Я не знала, как подступиться.

"Если он любит меня, он должен принять все", — твердил мне внутренний голос, звучавший подозрительно непохоже на голос моей былой, надменной сущности. Но следом за ним поднимался рой страхов: а что, если это доверие — хрупкий фарфор? Что, если тень моей прошлой жизни окажется слишком длинной и черной, чтобы уместиться в его светлом мире? Страх сжимал мне горло, заставляя вновь и вновь откладывать этот разговор.

Мои муки усугублялись чувством вины перед Чен Юфеем. От моих шпионов пришли вести: Езоу, рискуя головой, сумел изнутри расколоть оборону столицы. Он подкупал, интриговал, стравливал командиров гарнизона, сея семена раздора в стане Джан Айчжу. Ворота столицы, по сути, уже были готовы распахнуться перед нами, благодаря его тихой, невидимой войне.

А я... я знала о его чувствах. Знала почти с самого начала. И позволила этой дружбе длиться, пользуясь его преданностью, как щитом. Разве это не подло? Разве я заслужила такую безоговорочную дружбу, такую жертвенную верность? Стыд грыз меня изнутри.

И сквозь этот клубок моих терзаний проступал еще один образ — хрупкий, с двумя прядками волос у лба. Лю Цяо. Моя бывшая служанка, моя подруга, мой предатель. Что с ней сейчас? В каком лабиринте дворцовых интриг она заблудилась? Чью сторону она выберет в последний, решающий миг?

Ненависти к ней я более не испытывала.. Осталась лишь усталая горечь и смутная надежда, что где-то в ее запутавшейся душе еще тлеет искра той простоватой, но искренней девчонки, с которой мы когда-то делили все радости и горести.

Все родные меня покидают. Не покинет ли Яо Веймин, когда обо всем узнает?

Мы встали лагерем у ворот столицы. С пригорка, зубчатые стены Сианя и Запретного города виделись как на ладони. Серые и неприступные, словно спина древнего дракона, свернувшегося кольцом вокруг своего сокровища.

Все утро я провела как на иголках. Тысяча невидимых остриев впивались в кожу, не давая ни на мгновение забыться, ни на миг обрести покой. В груди поселилось тяжелое, необъяснимое предчувствие, темный цветок, распускавшийся ледяными лепестками тревоги.

Я знала, что Вэймин послал гонца к Мэнцзы с последним ультиматумом — сдаться и сохранить жизни своих людей. Когда-то он послал такого ко мне, и я ответила быстро. Сейчас же мой двоюродный братец медлил. Эта тишина была красноречивее любых слов. Она кричала о надменности, о безумии, о готовности сжечь все дотла, лишь бы не отдать.

Тишина и молчание меня угнетали, я слишком хорошо помнила, что стоит за этой тишиной, какие жертвы придется принести.

Если бы я могла, я бы поделилась с Вэймином своими дурными предчувствиями. Но судьба, словно насмехаясь, распорядилась иначе.

Генерал, как назло, с самого рассвета заперся в своем шатре с военачальниками. Сквозь плотное полотно, я слышала приглушенные, суровые голоса, склонившиеся над картами и планами штурма. Ворваться туда, прервать совет из-за своих, возможно, надуманных страхов — это было бы непростительной слабостью. Я не имела права ему мешать. Не сейчас, когда на кону была судьба всей империи. Чтобы я ни делала, в глазах мужчин я останусь слабой женщиной. Нельзя перед схваткой принижать авторитет генерала.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грызущей душу тревоги, я решила занять себя делами и отправилась на поиски Юнлуна. Мы давно не виделись. Мальчишка, как солнечный зайчик в пасмурный день, всегда умел развеять мои мрачные мысли.

Я обошла весь лагерь, свернувшийся у подножия грозной столицы. Заглянула в каждый уголок, где обычно резвились дети. Я спрашивала у всех — у воинов, точивших мечи, у женщин, готовивших пищу на походных очагах, у самих малышей, гонявших по пыльной земле палочками, изображая великие сражения.

— Не видели, младшая госпожа Шэнь, — отвечали мне, почтительно кланяясь.

— Он тут только что играл, наверное, убежал к ручью, — говорили другие.

— Не волнуйтесь, госпожа, с ним наверняка Ли Янь, она за ним присмотрит. — успокаивали третьи.

Имя Ли Янь, женщины, присматривавшей за детьми, всплывало снова и снова.

Сначала я пыталась убедить себя, что все в порядке. Наверное, она просто увела группу детей подальше от лагерной суеты, чтобы отвлечь их от грядущей бури. Но с каждым таким ответом ледяной ком в груди рос. Сердце, познавшее предательство, отказывалось верить в случайность.

Я не хотела верить в худшее. Силилась отогнать от себя крамольные мысли.

"Это невозможно, — твердила я себе, — прямо под носом у всей армии? В день решающей битвы"?

Но предчувствие вонзалось в самое нутро, не давая усмирить панику.

Именно в этот момент, когда я уже готова была, забыв о приличиях, ворваться в палатку к Яо, ко мне подошел один из воинов из личной стражи генерала. На его лице читалась смесь почтительности и легкой растерянности.

— Госпожа Шэнь, — произнес он, сделав неглубокий поклон. — К лагерю прибыл человек. Один, без оружия. Просит аудиенции у генерала Яо. Но, поскольку генерал занят… он назвал ваше имя. Он говорит, что он вас знает.

Знает?

Кровь отхлынула от моего лица, а затем с новой силой прилила к вискам. Кто? Кто мог явиться сейчас, в этот час? Мне почему-то подумалось, что лишь Езоу хватит такой наглости.

— Где он? — спросила я, и мой голос прозвучал чуть хриплее обычного.

Воин кивком указал на край лагеря, где у самой кромки леска стояла небольшая походная палатка, используемая для приема гонцов. Я немедля направилась туда, подобрав полы своего простого платья.

Внутри в полумраке, на грубом деревянном табурете сидел человек. Он был облачен в поношенную, простую одежду странствующего торговца, но осанка, манера сидеть — все выдавало в нем человека, привыкшего к иной жизни.

Когда он поднял голову, и слабый свет, проникавший сквозь щель в пологе, упал на его лицо, у меня перехватило дыхание.

Это был Цзян Бо.

Бывший главный евнух императора, человек, чья преданность Юнлуну не знала границ. Мужчина, что помог нам с побегом.

— Цзян Бо? — вырвалось у меня, и я сама не узнала свой голос. — Мой милый друг. Как… каким ветром тебя занесло сюда? Не ты ли собирался прятаться?

Он медленно поднялся со скамейки и рухнул на колени.

— Госпожа Шэнь, — его голос был тихим и сорванным, словно он долго шел против ветра. — Простите за вторжение. Простите, я не знаю, как оправдаться. Еще раз извините.

Я подобрала полы платья.

— Да что с тобой происходит? За что тебе просить прощения? Ты мой верный друг.

Он выпрямился, и его острый, отчаянный взгляд впился в меня.

— Вы давно видели Его Величество?

Мне словно чужая рука горло сдавила. Цзян Бо бы о таком не спрашивал, если бы не было причин. Весь утренний ужас, все дурное предчувствие обрушилось на меня с новой, невыносимой силой.

— Я… я как раз ищу его, — призналась я.— Он пропал. Его видели с Ли Янь.

Лицо Цзян Бо исказилось гримасой такой муки и ярости, что я невольно осела.

— Ох, небеса, я опоздал, — прошептал он, и его руки сжались в бессильных кулаках.

— Да что, демоны побери, произошло? Где Юнлун? Ты что-то знаешь об этом?

Он посмотрел на меня, и я прочитала в его глазах, что мне придется готовиться к худшему.

— Ли Янь — не та, за кого себя выдает, госпожа. Ее сын и вся ее семья схвачены людьми Мэнцзы. Ее подкупили и заставили. Он велел ей выкрасть малого императора и доставить в столицу любой ценой. Он знает, что без Юнлуна все войско генерала Яо потеряет свой главный смысл. Это сердце армии мятежников, и Мэнцзы хочет вырвать его.

Мир вокруг поплыл. Звуки лагеря слились в оглушительный, бессмысленный гул. Я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мое худшее предчувствие оказалось не просто тревогой. Оно было зловещим пророчеством.

Ли Янь, эта вредная, несговорчивая женщина с глазами, полными ложной заботы, оказалась кинжалом, поднесенным к самому горлу нашего дела. Неужели она похитила мальчика? Смогла бы она в одиночку совершить подобное?

Мой, острый от паники, взгляд метнулся по сторонам, выискивая в знакомых лицах воинов тень измены. Кто? Кто мог ей помочь? Кто в нашем стане, среди тех, кто клялся в верности Яо, оказался шакалом?

На любой войне, в любом войске достаточно шпионов, это я знала как никто иной. Предательство было той водой, что точит камень, и уберечься от него полностью было невозможно. Но знать это — не значило смиряться.

Единственной твердыней в этом коварном море оставался Цзян Бо. Он многим рисковал, вызволяя меня и Юнлуна из Запретного города. Да он даже помог мне перевезти наследника Чжоу через границу в сосудах, заполненных плохо пахнущей рыбой. Он, рисковавший всем, чтобы донести до нас эту страшную весть. Ему я могла доверять. Должна была доверять.

— Я не мог усидеть в укрытии, госпожа, — заговорил Цзян Бо, будто оправдываясь. — Пока вы сражались, я прятался в каменных мешках дворца, как крыса. Но уши крысы бывают острее меча. Через слуг, через доносчиков, что продают свои души за горсть монет, я узнал о Ли Янь. Все ее родственники в застенках у Мэнцзы. Ей нечего терять, кроме их жизней. Ее душа давно продана, а сердце стало прахом.

Адское пламя гнева закипело во мне, но и с ним пришло сочувствие. Боги, возле Яо Веймина я размякла, как рис, залитый молоком. Такая мямля.

Мэнцзы не гнушался ничем. Он использовал самое гнусное оружие — материнское сердце, скрученное в жгут страха и отчаяния. Я не познала радость материнства, но Юнлун был мне почти как сын. Да, ради него я бы совершила непоправимое. Впрочем, в той жизни я и совершила, я же сдалась.

— Подожди здесь, — приказала я Цзян Бо, и сама удивилась тому, как холоден и решителен мой голос. — Я должна предупредить Вэймина.

Я рванулась прочь от палатки, отталкивая людей, что мешали мне на пути. Мне нужно было попасть к генералу. Сейчас же. Но судьба, будто в насмешку, выстроила целую полосу препятствий. Не успела я сделать и десяти шагов, как передо мной, словно из-под земли, выросла высокая, сухопарая фигура Кэ Дашена.

Он преградил мне путь, скрестив руки на груди. Его взгляд, всегда колючий и оценивающий, теперь был лишен прежнего откровенного презрения, но в нем читалась непреклонная решимость.

— Госпожа Шэнь, — произнес он, и в его голосе звучала почтительность, выверенная, как удар меча. — Куда так стремительно? Генерал на стратегическом совете. Ничто не должно нарушать его концентрацию.

— Кэ Дашен, это неотложно,— выпалила я, пытаясь обойти его.

Он не сдвинулся с места, буквально врос в землю.

— Речь идет о жизни всего нашего дела, госпожа, — парировал он. — Мы в одном шаге от победы. Войско настроено, как натянутая тетива. Один неверный звук, одна тень паники, и стройность наших рядов может пошатнуться. Чего бы вы ни хотели донести до генерала, сейчас это может принести лишь смятение. Неужели вы не хотите, чтобы генерал до конца оставался тверд и решителен? Чтобы ничто не омрачало его разум в час решающей битвы?

Его слова обрушились на меня, как удар в барабаны. Они были жестоки. Они были несправедливы. Но они были… верны. Умом я понимала это. Если весть о похищении императора просочится в войска, это подорвет их дух куда вернее, чем любые вражеские клинки. Солдаты сражаются за идею, за законного правителя. Что останется от их ярости, если они узнают, что их символ веры в руках врага?

Я ощутила всю тяжесть своего положения. Я была женщиной, и мои страхи, какими бы обоснованными они ни были, в глазах этих воинов могли быть истолкованы как слабость. И эта слабость могла стоить нам всего.

Мое дыхание, ранее сбившееся от бега, выровнялось. Внутренний ураган утих, сменившись леденящим, ясным спокойствием. Я посмотрела прямо в глаза Кэ Дашену, и в моем взгляде не осталось и тени прежней паники.

— Да, вы правы, господин Кэ, — произнесла я, и мой голос прозвучал тихо, но с той металлической ноткой, что заставила его брови чуть приподняться. — Возможно, я что-то себе надумала.

Я видела, как в его глазах мелькнуло удивление, потому что я быстро согласилась, а затем что-то вроде уважения.

— Мудрое решение, госпожа.

— А вот в этом я сомневаюсь. Если Яо Веймин спросит, где я нахожусь, сообщи, что разбираюсь с помехой.

Представляла в будущем гнев Яо Веймина. Помехой мы называли моего неудачливого братца, сошедшего с ума от власти.

Веймин не хотел, чтобы я активно участвовала, я и не стремилась, но осознала, что Мэнцзы не стоит и выеденного яйца. Он обо мне ничего не знает, не ведает. Для него я хитрая, изворотливая девица, идущая по дороге мести. То, что меня наполняет большее, он не знал.

Мы с Цзян Бо покинули лагерь с поразительной легкостью, словно две тени, слившиеся с предрассветным сумраком. Никто не окликнул нас, никто не остановил. Люди, занятые последними приготовлениями к штурму, бросали на нас беглые взгляды, в которых читалось не подозрение, а скорее привычное доверие.

"Госпожа Шэнь с ее человеком, наверное, по делам клана", — вероятно, думали они. Эта беспечность была одновременно и благословением, и горькой пилюлей. Как легко было обмануть тех, кто уже поверил в твое благородство.

Цзян Бо вел нас окольными тропами, избегая главных дорог. Вскоре стены Сианя выросли перед нами во всей своей угрожающей мощи. От их каменной громады веяло ледяным дыханием веков и кровью недавних распрей. Стража на парадных воротах была многочисленна и бдительна, их шлемы и наконечники копий отсвечивали тусклым стальным блеском в утреннем свете.

Мы слезли с коней, укрыв их в небольшой рощице, и Цзян Бо, прижавшись к грубой каменной кладке, повел меня вдоль стены.

— Здесь, госпожа, — он указал на почти невидимую щель между двумя плитами, затянутую паутиной и поросшую мхом. — Это старый сток для дождевых вод. Он ведет в подвалы квартала красильщиков. Вход тесен и грязен, но стражники об этом ходе не ведают.

Я кивнула, готовая пролезть и через адское пекло, но Цзян Бо заколебался. Его обычно бесстрастное лицо исказила тревога.

— Госпожа, простите за дерзость, но… вам все же нужно сопровождение. Один я — слуга, хоть и верный, но не воин. В городе сейчас неспокойно, как в растревоженном улье. Каждая собака может оказаться шпионом Мэнцзы. Позвольте мне найти господина Чен Юфея. Он, как никто другой, знает все потаенные уголки этого города. И… он ваш друг.

Последние слова он произнес с особым ударением. Да, Езоу был моим другом. Другом, которого я недостойна, но чья помощь сейчас была нужна как воздух. Я снова кивнула, на сей раз с чувством обреченной благодарности.

— Веди.

Цзян Бо провел меня через лабиринт грязных, зловонных переулков, куда даже утреннее солнце боялось заглянуть.

Мы остановились у низкой, покосившейся двери какого-то постоялого двора, больше похожего на притон. Цзян Бо постучал условным знаком — три коротких, два длинных.

Дверь приоткрылась, и в щели блеснул на мгновение знакомый взгляд. Затем она распахнулась, и нас быстро втянули внутрь, в полумрак, пахнущий дешевым рисовым вином и пылью.

Среди людей образовался Чен Юфей.

Он стоял посреди комнаты, залитой грязным желтым светом одинокой лампы. Его одежда была простой и поношенной, но осанка, как и у Цзян Бо, выдавала в нем не простолюдина. Увидев меня, его глаза расширились от изумления, а затем загорелись таким искренним, теплым огнем, что у меня защемило сердце от стыда. О боги, я не ведала, как по нему скучала.

— Улан, — он сделал шаг вперед, его руки непроизвольно потянулись ко мне, но он вовремя остановился, сжав кулаки. — Небесные фениксы, каким ветром тебя занесло в это змеиное гнездо? Я думал, ты в безопасности, в лагере.

Но прежде чем я успела ответить, его лицо помрачнело. Радость сменилась бурей.

— Ты одна? — прошипел он, окидывая взглядом меня и Цзян Бо. — Без охраны? В самом сердце вражеского города, когда на носу штурм? Да ты с ума сошла, женщина. Твое место рядом с Яо, а не здесь, в этой вонючей норе. Ты что, решила в одиночку взять весь Запретный город?

Его гнев был жарким и искренним, словно обжигающий порыв ветра из кузницы. И в этом был весь Езоу — сначала сердце, потом голова, но в сердце всегда — забота.

Я выдержала его взгляд, не опуская глаз.

— Ты забываешься. Тебе доподлинно известно, что я могу за себя постоять, Езоу. — а потом я посерьезнела. — Мэнцзы похитил Юнлуна. Он в Запретном городе.

Все его возмущение разом улетучилось, сменившись ледяным ужасом. Он понял все без лишних слов. Понял и принял.

— Проклятие, — выдохнул он, проводя рукой по лицу. — Этот выродок не знает границ.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалась не просто готовность помочь, а какая-то горькая, обреченная преданность.

— Ты поможешь? Я должна, обязана его вернуть.

— Ты? — спросил он тихо, но предпочел не развивать эту тему. — Ладно, я не тот человек, что посмеет тебя остановить. Видя тебя здесь, я понимаю, что иного выхода нет. Ты всегда была самой упрямой и отчаянной женщиной во всей империи Цянь.

Он шагнул ближе, и его шепот стал едва слышным, словно шелест листьев.

— Слушай внимательно, Улан, и запоминай. Западные ворота Запретного города. Те, что выходят к Саду Отдыхающей совы. Там сегодня ночью караул несут мои люди. Они тебя узнают и пропустят. Больше никому не доверяй. Дворец кишит шпионами, так что помалкивай обо всем.

Я кивнула, запоминая каждое слово в памяти. Благодарность подступила к горлу таким плотным комом, что я боялась открыть рот.

— Спасибо, Езоу, — все же выдохнула я. — Я…я не знаю, как отблагодарить тебя в очередной раз.

Он лишь горько усмехнулся, и в его улыбке была вся наша общая, сложная история.

— Перестань. Кто-то же должен вытаскивать тебя из тех ям, в которые ты сама же и лезешь с таким упорством. А теперь убирайся отсюда. И… будь осторожна. Если с тобой что-то случится, — он на мгновение отвел взгляд, — я не смогу быть полезным.

Он сообщил честно. За его спиной находились женщины и мужчины, которых он старательно прятал, чтобы позже вывести из города. Он так много сделал во благо войско Яо, будет преступно просить его отправиться со мной. И все же я поймала себя на этом ужасном желании. Вблизи Езоу было бы спокойнее.

Развернувшись, я вышла обратно в зловонный переулок, где меня ждал Цзян Бо. Сердце мое было тяжелым от благодарности и вины, но разум уже был холоден и ясен. Путь Чен Юфей указал. Этого достаточно. Оставалось лишь пройти его до конца. До самого логова злого дракона.

Западных ворот мы достигли без приключений. Они зияли перед нами темным, неровным провалом в исполинской стене. Воздух вокруг был неестественно тих. Даже ветер замер, не решаясь шевелить пыльную листву высохших кустов.

Цзян Бо шагнул вперед первым, его тень скользнула по мшистому камню. Я последовала за ним, но едва моя нога переступила порог, тяжелые, окованные железом створки с грохотом захлопнулись за спиной, окончательно отрезав путь к отступлению. Звук был подобен удару грома в безмятежном небе, и сердце мое на мгновение замерло.

Из тени арок, из-за колонн, из самого мрака двора бесшумно возникли десятки стражников в латах с гербом клана Фэнмин. Их копья и алебарды сомкнулись вокруг нас, создав стальное кольцо, из которого не было выхода. Ловушка.

Через секунду нас окружили стражники, а во главе стоял... Шэнь Мэнцзы.

Я несколько раз моргнула, с трудом поверив в произошедшее. Я, такая осторожная, попала в западню? И в западню кого? Алчного, сходившего с ума по мне брата?

Видно, я сильно недооценивала его манию.

Он был облачен в роскошные одежды регента, хотя его не нарекали на эту должность. Его глаза, столь похожие на глаза его мерзкой матери, сияли ликующим торжеством.

— Ну вот, дорогая кузина, — его голос прозвучал сладко и ядовито, словно сироп, замешанный на отраве. — Наконец-то ты почтила нас своим визитом. Мы тебя заждались.

Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Но худшее было еще впереди.

— Ты, наверное, удивлена, — продолжал Мэнцзы, наслаждаясь моментом, как гурман смакующий редкое вино. — Как мы узнали? Все просто. У всякой ловушки есть свой приманщик. И твой верный крысолов оказался куда более сговорчивым, чем ты думала.

Он театральным жестом указал на Цзян Бо.

— Добрый, благородный евнух, что так тебе помогал в самом начале. Ты думала, я не отыщу его?

Я ошеломленно оглянулась на Цзян Бо, но тот раболепно упал на колени, подтверждая все слова.

— Ты? — отшатнулась я, обращаясь к евнуху.

— Он. Он был моими глазами и ушами. Это он после множества допросов сообщил мне о твоем милом побеге с императором. Это он рассказал о твоих тайных встречах с мятежником Чен Юфеем. И это он, — Мэнцзы сделал паузу, чтобы продлить мое мучение, — привел тебя прямиком в мои объятия. А заодно и выдал все убежища твоего дорогого Езоу. Не нервничай, сестрица. Мои люди уже пленили его. Не волнуйся, он пока жив. Но как долго это продлится… зависит всецело от твоей покорности.

Мир перевернулся. Кровь отхлынула от лица, заставив на мгновение потемнеть в глазах. Я медленно, с невероятным усилием, повернула голову к Цзян Бо. Он стоял, опустив глаза, его лицо было бледным как полотно, а руки мелко дрожали.

— Это… правда? — выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, разбитым. — Ты и Езоу им выдал?

Он не посмотрел на меня.

— Госпожа… я… мне не было выбора, — его голос сорвался на визгливую, жалобную ноту. — Они схватили мою наставницу! Она растила меня с младенчества. Они грозили предать ее самой мучительной казни. Я не мог… я не мог позволить…

— Замолчи, — прошипела я. Внутри все превратилось в лед. Горечь предательства была столь острой, что затмевала даже страх. — Ты… ты втерся в доверие к ребенку. Ты клялся в верности ему. Ты ел его хлеб и пил его чай. И все это время ты был змеей, греющейся у нашего очага?

Цзян Бо не подтверждал, но и не отрицал сказанное.

Я посмотрела на него с таким холодным презрением, что он отшатнулся.

— Знай, Цзян Бо, — сказала я тихо, но так, чтобы слышал каждый. — Если нам чудом удастся выбраться из этой ямы, я никогда не прощу тебя. Никогда. Я могла бы понять, если бы ты предал меня. Я сама когда-то шла по дороге предательств. Я могла бы простить даже Езоу, если бы он поступил так под пытками. Но ты… Я сама рекомендовала тебя на службу к Юнлуну. Я доверила тебе его жизнь. И ты ее продал. Ты не просто предатель. Ты — мое самое горькое и глупое разочарование.

Слова жгли мне горло, но я не могла остановиться. Это было больнее, чем удар кинжала. Больнее, чем плен. Больнее, чем когда я узнала, что Лю Цяо перешла на вражескую сторону.

Мэнцзы наблюдал за этой нами, как за актерами в театре. Он с наслаждением вдыхал воздух, напоенный моим отчаянием.

— Какая трогательная сцена, — съязвил он. — Падающая орлица и жалкая мышь, что ее предала. Но хватит слез. Ты теперь моя гостья, Улан. И у меня для тебя особые апартаменты.

Я сделала резкое движение, порывистость отчаяния заставила меня рвануться вперед, хотя разум кричал, что это бессмысленно. Но именно этот жест, эта вспышка непокорности, словно напомнила Мэнцзы о чем-то. Его самодовольная улыбка на мгновение сползла с лица, сменившись чем-то вроде животного, инстинктивного страха. Он отступил на шаг назад, за спины своих стражников.

— Держите ее! — скомандовал он, и в его голосе послышалась ранее несвойственная ему нервная дрожь. — Не подпускайте близко. Бейте ее. Пусть помнит свое место!

Приказ прозвучал так неожиданно, что даже стражники на мгновение застыли в нерешительности. Но долг взял верх. Один из них, грузный мужчина с лицом, изъеденным оспой, шагнул ко мне и со всей дури ударил древком алебарды по голове.

Мир взорвался ослепительной вспышкой боли. Звон в ушах заглушил все звуки. Ноги подкосились, и я рухнула на каменные плиты, чувствуя, как по лицу струится что-то теплое и липкое. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поплыло в темноту — это испуганное, жалкое лицо Цзян Бо и торжествующую ухмылку Мэнцзы, уже вернувшего себе былое хвастовство.

— В темницы Министерства наказаний. — донесся до меня его голос, словно из-под толстого слоя воды. — Пусть там ее дух пообломают. И чтобы никто не смел с ней разговаривать.

Чужие руки грубо схватили меня за плечи и потащили по камням. Агония и позор были ничто по сравнению с ледяной пустотой в душе. Предательство всегда приходит из той двери, из которой ждешь помощи. И на этот раз я сама распахнула эту дверь и впустила змею в свой дом. Снова я предалась слабости.