Злодейка желает возвышения

Глава 16. Шэнь Улан

Я лежала в своей палатке, уставившись в темноту нависающего над головой полотна. Оно напоминало темное, грозовое небо во время урагана, и его цвет точь-в-точь повторял мое настроение.

Слова генерала Жуй Линя меня порядочно задели: "Неподобающее для женщины… Вам будет лучше удалиться…". Но куда больше меня ранило молчание Яо Веймина и его невозмутимое лицо. Каменная маска, за которой ничего не читалось. Ни гнева, ни разочарования, ни — что было бы хоть каплей утешения — беспокойства. Ничего. Как будто я стала в одно мгновение чужой.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока не появилась влажная теплота. Эта боль была предпочтительнее той, что разъедала меня изнутри.

— Цветочек мой, — дотронулась до меня матушка. Она сидела рядом, на полу, подложив под себя тонкую циновку. — Нельзя так. Зачем ты так себя повела? Нельзя бросать вызов генералу при всех. Мужчины, особенно такие, как он, подобны могучему дубу. Не гнутся под ветром, а если попытаться сломать их публично, они лишь испортят топор, который ты занесла, а щепки вонзятся тебе в руку.

— Разве я что-то сказала, матушка? — удерживала я в себе эмоции. — Я всего лишь отказалась от помощи лекарей.

Моя мать очень протяжно вздохнула.

— Молчание — это тоже ответ, Улан, — качнула она головой. — То, как ты это сделала, было некрасиво и неправильно.

Понятно, она меня осуждала за дерзость. В другую минуту я бы с радостью выслушала ее советы, но сейчас мудрость, выстраданная годами жизни в тени могущественных мужчин, казалась мне невыносимо покорной.

— Вдруг ты зря гневаешься? — продолжила она. — Вдруг он хотел тебя уберечь, ты так импульсивна. Может, он хотел остудить твой пыл. Показать тебе и другим, что даже его… даже его благосклонность имеет пределы. Ты поставила его в неловкое положение своей горячностью. Генерал на войне — что господин в доме. Его авторитет — стена, за которой мы все укрываемся. Нельзя подкапывать фундамент этой стены, даже если тебе кажется, что твое мнение важнее.

Увы, как бы она ни старалась, она бы не смогла до меня достучаться. Я убаюкивала, лелеяла свою обиду. Все чаще меня посещала неприятная мысль, что Яо Веймин, как и Чен Юфей не принял мое признание.

Он испугался моей тьмы. Его честная душа не в силах принять те грязные методы, которыми не пренебрегала я. Что же, его право.

Тогда все встает на свои места. Он сказал, что ему все равно. Его слова тогда показались мне таким облегчением, таким спасением. И я, дура, поверила, что он, с его прямотой и благородством, будет благосклонее относиться к моим поступкам, чем обожаемый Езоу.

Его равнодушие сегодня — это не что иное, как отторжение. Он увидел в действии ту самую "демоницу", о которой все судачили. Увидел, как мои планы рушатся, как моя сила оказывается беспомощной, и… отступил. Испугался этого клубка змей, который он впустил в свой лагерь, в свою жизнь, в свое сердце. А было ли в его сердце у меня хоть какое-то место?

С губ сорвалась горькая усмешка. Я, Шэнь Улан, когда-то державшая в страхе весь Запретный город и империю, теперь лежу и терзаюсь, как наивная девица, из-за того, что мужчина не пришел утешить. Как низко я пала, как ослабела.

Внезапно снаружи донесся нарастающий шум. Приглушенные команды, лязг железа, ржание коней, тяжелый грохот повозок.

Они выступают. Он ведет их брать город, уходит на войну. И даже не соблаговолил… даже не захотел увидеться.

Эта мысль обожгла сильнее любого упрека. Мы не обменялись ни взглядом, ни словом. Он оставил меня здесь, как ненужную, отработанную вещь.

Я было вскочила, чтобы проводить войско взглядом, но голова моментально закружилась.

— Не стоит мешаться под ногами, Улан, — снова до меня дотронулась мать, но теперь ее тон стал серьезнее. — Это не твоя забота. А он делает то, что должен. Работа мужчины снаружи, на ветру и под солнцем. Работа женщины внутри, сохранять тепло очага и не мешать. Ты переступила черту, дитя мое.

— Матушка, я так давно ее переступила, — кивнула я, — давай не будем продолжать эту беседу? Пожалуй, я отдохну. Посплю.

Сон, к сожалению, так и не соизволил снизойти на меня. Он прятался где-то за гранью сознания, пугаясь той бури, что бушевала у меня в душе. Вместо отдыха я занялась бессмысленными, суетливыми делами: перебрала свитки с отчетами о поставках, но не прочла ни строчки, попыталась наладить прялку, что подарила одна из женщин, но пальцы не слушались, и тонкая нить рвалась снова и снова. Вся моя воля, все мое внимание были прикованы к горизонту, за которым лежал Линьхуай.

Оттуда слышался тревожный, разъедающий душу, шум. Кричали люди, слышался лязг оружия и ругань командиров. Ветер доносил до нас запах жженой травы и дерева. От всего бежали мурашки по коже. Я бывала в переделках, уже не раз находилась на краю гибели в этой жизни, но слышать истинную войну было страшно.

Женщины, оставшиеся в лагере мужчины постоянно всматривались в даль. Все мы, не сговариваясь, затаили дыхание и будто стали единым организмом. Почти все помалкивали, вслушиваясь в грохот и гадая, на чьей же стороне удача. Лица казались невозмутимыми, но руки, бессознательно сжимающие края одежд, выдавали внутреннее напряжение.

Внезапно наступила тишина...

Сначала это принесло облегчение, но почти сразу же ему на смену пришла новая, более изощренная пытка — неизвестность. Она длилась целую вечность, растянувшуюся в час. Мы пялились на дорогу, и каждая секунда отзывалась во мне гулкой болью, как иголка соперницы, спрятанная в платье.

Наконец, на горизонте показался всадник. Посланец. Он мчался во весь опор, поднимая за собой облако пыли. Сердце мое екнуло, предвкушая весть. Лагерь встрепенулся, как роща, в которую ворвался ветер.

— Город взят! — крикнул гонец, едва спрыгнув с коня и докладывая генералу, чье имя я не запомнила. — Войско Фэнмин разбито. Кто не пал — взят в оковы. Наместник Цзян Цзунжэнь пытался бежать, но стрела господина Кэ Дашена настигла его. Презренный пес нашел свой конец в грязи.

От этих слов я непроизвольно вздрогнула. Весть о смерти всегда пахнет кровью, даже если это смерть врага. Да и лицо посланца мне не нравилось.

Что-то было не так. Несмотря на победу, мужчина оставался мрачным. Из-за его спины уже доносился глухой, нестройный гул возвращающегося войска. Не было победных кличей, не было гордых песен. Они шли тихо, как призраки, и от этого безмолвия по спине пробежал холодок.

Мною овладело необъяснимое, щемящее предчувствие. Сердце забилось с такой силой, словно готовилось вырваться из груди.

Я отодвинула матушку, которая пыталась удержать меня, и ринулась вперед, расталкивая толпу любопытных, забыв о достоинстве, о приличиях, обо всем на свете.

И когда я, наконец, бессовестно распихала всех вокруг, я обомлела и прижала ладонь ко рту.

Стало ясно, отчего никто не разносит благую весть, отчего воины угрюмы и несчастны.

Лошадь генерала Яо вел под узцы Кэ Дашен, а на ней, повиснув, лежал Веймин.

Даже издалека я рассмотрела его. Он был без сознания, бледен, как лунный камень, и удерживался верхом, благодаря стараниям его соратников.

Его темная броня была разбита в левом боку, и из-под нее сочилась алая кровь, пропитавшая одежду и кожу. Две стрелы торчали из плеча. Лицо его было испачкано кровью и пылью.

В тот миг все: и обида, и гордость, и унижение разлетелось в прах. Во мне не осталось ничего, кроме всепоглощающего, животного ужаса. Я бросилась к нему, не видя никого вокруг.

— Осторожно! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив солдат, поддерживающих его, замереть на месте.

Мои пальцы сами потянулись к его шее, ища пульс. Под кожей билась слабая, но упрямая жизнь. Волна такого вселенского облегчения накатила на меня, что ноги на мгновение подкосились.

Я подняла взгляд и встретилась глазами с Кэ Дашеном. В его взгляде я прочла то же отчаяние, что пожирало меня.

— Кэ Дашен, позволь мне находиться рядом. Позволь помогать лекарям. Мои познания в травах и… в иных методах, ты знаешь… могут пригодиться. Я не буду мешать.

Я не просила, я умоляла. Перед лицом всего войска я выдала себя с головой и, возможно, опозорилась. Мне уже было наплевать.

Кэ Дашен устало прикрыл веки. Я почти не сомневалась, что он ненавидит меня, и в его власти запретить мне подходить к постели его господина. Я боялась, что он так и поступит, но про себя решила, что никто не сможет меня остановить.

— Лекари уже ждут, иди,— коротко бросил он и подбородком указал на шатер Яо Веймина.

Небеса, я не знала, как отблагодарить несговорчивого помощника генерала.

Мне и не пришлось, времени на любезности не хватило. Яо Веймина аккуратно перенесли внутрь и положили на постель.

Вокруг него сгрудилось несколько почтенных мужчин, и воздух тут же наполнился терпкими запахами лечебных отваров и свежей крови. Я сидела рядом, но не смела приближаться, пока шла основная работа. Забилась в угол, словно тень, стараясь не дышать, чтобы не помешать.

Лекари склонились, их голоса звучали приглушенно и серьезно. Я слышала обрывки фраз: "стрелы нужно извлекать…", "потеря крови велика…", "рана глубокая…".

И я ждала, повторяя про себя, как заклинание, слова, обращенные ко всем духам, ко всем богам, которых я когда-либо презирала или которым поклонялась, умоляя не принимать душу генерала. Ему нельзя умирать. Он столько всего недоделал, он не смеет уйти, не услышав меня.

Я не знала, как долго трудились над Веймином старцы. Время потеряло всякое значение. Они извлекали из него стрелы — не рывком, а медленным, выверенным вращением, будто вынимали занозу из спящего тигра. Звук, с которым сталь покидала плоть, был влажным и приглушенным. Они очистили рану от осколков, промыли ее обжигающими отварами и зашили.

Когда все было закончено, они оставили его лежать на жесткой кушетке. Он так и не пришел в себя. Дыхание было поверхностным, едва заметным.

Когда один из лекарей по имени Ту Юнхэн собрал свои инструменты, я бесшумно подошла к нему.

— Господин Ту, — залепетала я, — прошу вас, скажите прямо. Каковы его шансы?

Мужчина отвел меня в сторону, к самому выходу. Здесь можно было глотнуть свежего воздуха. Он не смотрел прямо мне в глаза, продолжая методично протирать ладони.

"Плохой знак", — в панике подумала я.

— Мы сделали все, что дозволяет наше искусство, госпожа Шэнь, — пробурчал он, едва слышно. — Раны тяжелы, потеря крови велика. Теперь его жизнь в руках Небес. Они решат, достоин ли он вернуться. — Он сделал паузу, и его взгляд наконец скользнул по мне, быстрый и пронзительный, украдкой. — Или, быть может, в руках… иных сил. Темных.

Он не сказал ничего прямо, но намек был ясен.

Почти все в лагере судачили обо мне. Информация просачивалась, слишком много было свидетелей в момент моей слабости. Я заслужила благосклонность лагеря, но сплетни о "демонице" не исчезли.

Ту Юнхэн или знал, или догадывался. Зато в нем не было ни капли осуждения. Был страх и надежда.

Как только все покинули шатер, занавесь снова отодвинулась, и внутрь проскользнула моя матушка. Она подошла ко мне и тихо взяла мою руку в свои холодные, хрупкие пальцы.

— Цветочек мой, — прошептала она. — Ты вся извелась. Твои глаза ввалились, а руки дрожат. Позволь мне сменить тебя у его постели. Хоть на пару часов. Ты должна отдохнуть, иначе сама сляжешь.

Я покачала головой, мягко, но непреклонно высвобождая свою руку.

— Нет, матушка. Я не могу его оставить. Ты добра, что беспокоишься, но прошу, не отвлекай меня сейчас.

Она посмотрела на меня с бездной материнской боли и понимания. В ее взгляде я прочла, что она все уже давно разгадала. Не нужно было слов — она видела, как я смотрю на него.

— Как знаешь, упрямица, — вздохнула она, и в ее голосе звучала не злоба, а горькая покорность. — Я зайду завтра. Но помни, Улан: если ты свалишься с ног, никому от этого легче не станет. Дерево, подточенное изнутри, не устоит перед ветром, даже если корнями держится за камень.

Она ушла, оставив меня наедине с его безмолвным телом и гулкой тишиной. Ее слова были мудры, как и всегда. Но в мыслях я с ней не согласилась.

"Обо мне никто и не всплакнет, кроме тебя, матушка, — пронеслось у меня в голове. — А ты уже нашла свое место здесь, в лагере. Ты стала наставницей Юнлуна и обрела смысл жизни. Ты справишься. Твоя душа, как выносливый полевой цветок, выстоит и без моей тени."

Но Яо Веймин… Он был слишком могучим деревом, в чьей кроне укрывались тысячи листьев. Если он падет, под ним похоронят и лагерь, и надежду Юнлуна, и хрупкий росток будущего, что мы пытались взрастить. Его смерть будет не личной трагедией, а катастрофой для всех, кто за ним последовал.

Я подошла к его ложу и опустилась на колени на жесткий ковер. Прикоснулась пальцами к его запястью, ощутив под кожей слабый, едва уловимый поток ци. Он был подобен тонкой серебряной нити, вот-вот готовый порваться.

Я начала дышать глубоко и ритмично, направляя импульс из своего центра по меридианам собственного тела, в кончики пальцев, прижатые к его коже. Я чувствовала, как моя собственная жизненная сила, моя ци, перетекает в него. Сначала тонкой струйкой, затем более уверенным потоком. Я ощущала, как холод его плоти постепенно отступал, сменяясь слабым, но настоящим теплом. Видела, как болезненная синева вокруг его губ немного отступила.

Это был небыстрый и нелегкий труд. Я чувствовала, как с каждым ударом нашего общего сердца мои собственные силы таяли, словно снег под весенним солнцем. Голова начинала кружиться, в глазах появлялись темные пятна. Но я не останавливалась. Я сидела у его постели весь оставшийся день и весь вечер.

Я была подобна шелкопряду, ткущему свой кокон. Только вместо шелка я сплетала из собственных сил невидимую защитную оболочку вокруг его израненного тела, пытаясь удержать его душу от ухода в тень. И пока во мне теплилась хоть искра, я знала — не погаснет и его огонь. Цена не имела значения. Лишь бы он жил.