Злодейка желает возвышения

Глава 18. Шэнь Мэнцзы

Было шумно, жарко, невыносимо...

Шэнь Мэнцзы стоял у подножия девятиступенчатой лестницы, ведущей к трону, и невозмутимо смотрел на бушующий перед ним ураган в обличье старухи. Она сдала, теперь так зябла, что любое помещение, где она находилось, превращалось в баню.

Джан Айчжу, Вдовствующая императрица, некогда грозная и неумолимая, как зимний ветер с севера, теперь металась на своем возвышении, словно раненая гиена. Ее богатые одежды вздымались и хлопали с каждым ее резким движением, а голос, сорвавшийся на визг, эхом раскатывался под высокими сводами.

— Линьхуай пал. Аньшань пал. Фэнцзе пал, — выкрикивала она, тыча в пространство костлявым пальцем с длинным золотым напальчником, будто протыкала невидимые карты. — И еще два города, два... подняли мятежные знамена и присягнули на верность ублюдку. А этот пес из Чжоу… Ничтожный червяк, которого позорно пленили, теперь его войска, подобно саранче, идут по нашим землям, вытаптывают поля и сжигают поселения. Это ты виноват! — взвизгнула она громче прежнего. — Все из-за твоего малодушия и ничтожества!

Мэнцзы не шелохнулся. Он давно привык к ее манерам. Впитывал слова, как земля впитывает дождь. Не возражал, не реагировал. Внутри него все было холодно и спокойно, словно в глубине замерзшего озера.

Матушка была права. Джан Айчжу не справлялась, встретившись с проблемами. Он давно отметил, как трясется ее нитяная, покрытая белилами шея, как безумие пляшет в ее глазах. И поделом.

— Ты должен был прикончить эту демоницу Улан, когда она была у нас в руках, — продолжала она, а ее голос срывался на хрип. — Я требовала этого, просила, но ты, ослепленный ее чарами или своей глупостью, упустил ее. И что мы имеем? Она, как змея, уползла из своей норы, прихватив с собой нашего императора. Заодно лишила нас козыря перед государством Чжоу. Теперь принц воюет с нами с удвоенной яростью, желая мести.

Мэнцзы молча склонил голову, будто покорялся ее обидным обвинениям. Сам же крепко сжимал кулаки.

— А чиновники? — все больше и больше расходилась Вдовствующая императрица. — Только шаман Цзянь Цзе и остался мне верен. Остальные, словно крысы, бегут из столицы.

— Вы же отдали приказы, Ваше Величество, — хмыкнул бесстрастно Шэнь Мэнцзы. — Ворота надежно заперты. С этих пор никто не покинет город.

— Да? А кого мы заперли? Нищих, бесполезных стариков, да детей с женщинами? Нам не привезут провизию, благодаря усилиям ублюдка и твоей сестрицы. Вскоре настанет голод. Народ уже ропщет. Ты слышишь? — она приложила ладонь к уху. — Ропщет.

Она тяжело дышала, ее грудь ходуном ходила под парчовым одеянием. Джан Айчжу страшно испугалась. Она хоть и ослабела, обезумела, но догадывалась, что с ней сделает Яо, если дойдет до города. Сам Мэнцзы плохо знал генерала, но полагал, что воин не простит убийство брата. Джан Айжчу долго не прожить.

В мыслях он даже улыбался. Ему было нисколько не жаль престарелую женщину. Ярость Джан Айчжу была подобна последним всплескам масла на сковороде перед тем, как огонь окончательно потухнет. Она загнана в угол, как старый тигр, против которого выставили частокол из копий. И она знала это. И он знал это.

— И этот выродок Яо Вэймин! — выплеснула она новую порцию яда. — Этот бастард, рожденный в грехе. Мы старались, мы поливали грязью его репутацию, а что в итоге? Чернь, эта бессмысленная толпа, любит его еще сильнее. Воспевает его, как героя. Как они смеют?

В этот момент в ледяной душе Мэнцзы что-то шевельнулось. Темное, едкое и тягучее. Ненависть.

Пожалуй, и это удивительно, он возненавидел Веймина больше, чем саму Улан. Этого ублюдка, солдафона, получившего все будто по праву рождения, но на деле из-за великого обмана принцессы Хаоджу.

Да, он испытывал лютую ненависть к этому человеку, чья "благородная" натура, казалось, притягивала к себе преданность и любовь так же легко, как цветок притягивает пчел. Ему, Мэнцзы, приходилось все выгрызать, выцарапывать, покупать. А этому ублюдку все плыло в руки. Даже Шэнь Улан склонилась перед ним. Сбежала. Эта мысль жгла его изнутри острее любых упреков старой карги.

Но он не подал вида. Его лицо так и осталось маской невозмутимости.

Джан Айчжу, исчерпав свой гневный монолог, тяжело опустилась на трон, ее сила, окончательно покинула ее. Она просто сидела и смотрела на него выжидающим, полным злобы взглядом.

— Что же ты молчишь? — прошипела она уже без прежней мощи. — Нет у тебя ни слов, ни решений? Я возвела тебя из грязи, дала тебе власть, а ты…

Она не успела договорить. Шэнь Мэнцзы медленно, с мерной, неспешной грацией правителя, начал подниматься по ступеням. Каждый его шаг отдавался в гробовой тишине зала гулким эхом.

Джан Айчжу встрепенулась. В ее глазах вспыхнула искра прежнего величия, смешанная с животным страхом.

— Стой! — ее голос снова взвизгнул. — Я тебе не позволяла! Как ты смеешь? Стража, схватите его немедленно.

Но ее приказ не возымел никакого толка. Стражники у колонн не дрогнули. Их лица под шлемами были непроницаемы. Они смотрели прямо перед собой, будто были не людьми, а бронзовыми статуями, охраняющими покой мертвого дворца. Они же были из Фэнмин. Они слушали приказы своего господина, отца своей госпожи, а теперь — и ее мужа. Не этой обезумевшей старухи на троне.

Мэнцзы поднялся на последнюю ступень. Он стоял теперь над ней, заслоняя своим телом тусклый свет.

— Ты… — начала она.

Он не дал ей закончить. Его рука взметнулась и со всей силы обрушилась на ее щеку.

Звук был негромким, приглушенным, словно шлепнули по мешку, набитому костями. Но от него зал чуть ли не вздрогнул. На иссохшей, покрытой белилами коже Джан Айчжу проступил багровый отпечаток пальцев.

Она ахнула, больше от неожиданности и унижения, чем от боли. Ее глаза округлились, в них читалось неподдельное, детское непонимание. Никто. Никто за всю ее долгую жизнь не смел поднять на нее руку.

Прежде чем она смогла издать еще один звук, его пальцы сомкнулись на ее шее. Не с такой силой, чтобы задушить, но с достаточной, чтобы она почувствовала холодную сталь его колец и неоспоримую угрозу. Он наклонился к самому ее уху, и его голос прозвучал тихо, ядовито и совершенно безразлично, будто он комментировал погоду.

— Заткнись, старая карга, — прошептал он. — Твой лай мне надоел. С этого мгновения ты будешь обращаться ко мне с подобающим почтением. Зови меня "Господин Шэнь". Поняла? Ты давно уже ничего не решаешь в Запретном Городе. Ты просто треснувший колокол, чей звон больше никого не зовет на молитву. Ты нужна мне лишь как печать, как тень легитимности. И если ты дорожишь этой тенью и своей жалкой жизнью, запомни свое место.

Он слегка ослабил хватку. Джан Айчжу судорожно сглотнула. Она не смела поднять взгляд, но Мэнцзы знал, что увидит в ее зрачках. Это раньше он был ее послушной марионеткой, зависел и терпел. Сейчас все ее козни, вся ее мощь, ее титул, ее происхождение не имели никакого значения.

Медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло ей невыносимую боль, она кивнула.

Мэнцзы разжал пальцы и отступил на шаг.

Он не отчаялся. Битва за трон еще не была выиграна. Пускай, Яо Вэймин и Шэнь Улан были на подступах. Но здесь, в самом сердце империи, одна война только что закончилась. И он, Шэнь Мэнцзы, стал ее единственным победителем.

Возвращение в поместье Шэнь не принесло желанного успокоения. Словно тень гигантской хищной птицы, мысль о Шэнь Улан нависала над ним, отравляя любой миг триумфа.

В паланкине, покачивающемся в такт шагам носильщиков, Шэнь Мэнцзы вновь и вновь переживал свою ошибку. Проклятая старуха Джан Айчжу, как ни противно это было признавать, была права. Следовало задушить демоницу в ее зародыше, отрубить голову этой ночной орхидее, когда она была в его власти.

Жалость, смешанная с каким-то темным, неосознанным влечением, оказалась слабостью, за которую он теперь платил слишком высокую цену.

Он мысленно представлял Улан перед собой. Стоящую на коленях, униженную, умоляющую о пощаде. И в этом сладостном видении его душа пела. Но затем образ менялся: он запомнил ее холодный, презрительный взгляд, слышал ее язвительные слова, и в груди закипала бешеная, всепоглощающая ненависть, требовавшая не унижения, а уничтожения. Убить ли ее? Или сломать, превратить в послушную тень? Его собственное сердце не давало ему ответа. Он метался между двумя безднами, и ни одна не сулила покоя.

В личных покоях его ждала Ван Чаосин. Она сидела у низкого столика и разливала ароматный чай в две фарфоровые пиалы.

— Сын мой, — застыла она на мгновение. — Ты поставил на место старую тигрицу?

— Да, она больше не доставит проблем, матушка, — устало плюхнулся на подушку Шэнь Мэнцзы. — Как моя дочь?

В глазах матери заискрились теплота и ласка.

— Сяолин, наша крошка, крепнет с каждым днем.

Мэнцзы отстраненно улыбнулся. Имя дочери "утренний колокольчик" было выбрано матерью. Оно казалось ему слишком утонченным, почти беззащитным. В их время подобный характер не позволителен.

— Она хорошо питается, — продолжала Ван Чаосин, — скоро ее щечки округлятся, как у персика. В ней течет кровь Шэнь и Фэнмин. В будущем она станет красавицей, затмит и императрицу Лин Джиан. Но ты, мой дорогой, в заботах не сбегай от своих обязанностей. Твоя супруга, Ланфэй, просит тебя навестить ее. Ей нужна твоя поддержка. Дерево, чтобы дать сильные побеги, должно поливаться у корней. Нам нужен наследник. Сын, который упрочит нашу династию.

Мэнцзы кивнул, отхлебнув горьковатого чая. Мысли о сыне, о продолжении рода были важны, но сейчас они казались далекими, как звезды. Все его планы, все амбиции висели на волоске, пока настоящий император, этот жалкий щенок Юнлун, был на свободе.

— Я навещу ее, матушка, — ответил он механически. — А как… та другая? Ту, что ты держишь в сарае?

Ван Чаосин чуть заметно сморщила нос, будто учуяв нечто неприятное.

— Эта глупая ветошь? Живет. Мы кормим ее объедками и поим водой, чтобы не издохла. Зачем ты держишь эту грязь, сын мой? Она того не стоит.

Мэнцзы поставил чашу на стол с легким стуком. В его глазах вспыхнул огонь.

— Измени отношение. Она не должна умереть. Она — ключ, матушка. Ключ к сердцу Шэнь Улан. Я хочу видеть ее ужас. Хочу, чтобы она смотрела в глаза своей бывшей служанки, этой доверчивой, наивной дуры, и видела, во что превратилась преданность. Я хочу, чтобы Улан поняла, что каждый, кто был к ней близок, будет страдать. Проследи, чтобы с ней ничего не случилось. Лю Цяо должна быть жива и… осознавать все, что происходит.

Ван Чаосин поморщилась, в ее взгляде читалось легкое неодобрение. Она считала такие методы излишне театральными. Власть, по ее мнению, заключалась в тихих, быстрых ударах, а не в затяжных спектаклях. Однако она уступила. Ее сын взрослел и выбирал свои пути.

— Все это — игра в цикады с муравьями, пока в наших руках нет истинного Сына Неба, — перевела она разговор в более правильное русло. — Забудь об Улан, нам важен Юнлун. Он солнце, вокруг которого вращается вся империя. Без него мы всего лишь тени, пляшущие при свете факелов.

— Я знаю, — Мэнцзы поднялся и подошел к окну, глядя на залитый лунным светом сад. — Но не тревожься, матушка. Ты всегда наставляла меня, что терпение — это сталь, из которой куют меч победителя. Мы найдем его. И когда найдем… — он обернулся, и его лицо осветила странная, безрадостная улыбка, — …мы воспитаем из него того правителя, какого пожелаем. Мягкого, податливого… удобного.

Он не стал говорить матери о своих переживаниях, что коварная Улан могла настроить мальчика против него.

— Позови ко мне Цуй Сюэлина, — резко приказал он стражнику, дежурившему за дверью.

Ван Чаосин вздрогнула. Мэнцзы любил мать, но ее реакция в этот миг его порадовала. Ван Чаосин его боялась.

Цуй Суэлин был слишком необычным. Человек, чье имя наводило ужас на самых отпетых обитателей подземелий Министерства наказаний. Он не был генералом, не имел высоких титулов, но его власть над царством боли и страха была абсолютной.

Спустя несколько томительных минут в дверях возникла его исполинская фигура. Цуй Сюэлин был огромен, его плечи не помещались в дверном проеме. Лицо все покрыто шрамами, а глаза, маленькие и глубоко посаженные, смотрели на мир с ледяным равнодушием палача, видевшего все, что только может вынести человеческая плоть.

— Господин Шэнь, — он склонил голову, но в его поклоне не было ни капли подобострастия, лишь молчаливое признание общего дела.

— Цуй Сюэлин, — Мэнцзы повернулся к нему, держа руки за спиной. — Ты помнишь того человека, о чьей судьбе мы недавно беседовали в тени кипарисов? Того, чья болтливость и дерзость стала для нас… неудобной?

Ни единой мышцы не дрогнуло на лице здоровяка.

— Помню, господин.

— Выведи его из темниц для допроса. Сейчас. Я хочу на него взглянуть. Убедись, что он… сохранил дар речи. Мне есть что ему сказать.

В глазах Цуй Сюэлина мелькнуло нечто, что можно было принять за понимание. Он вновь склонился, на этот раз чуть ниже.

— Сейчас же, господин Шэнь. Все будет исполнено.

Исполин развернулся и бесшумно удалился. Шэнь Мэнцзы снова посмотрел в ночь.

Да, Яо Веймин пока выигрывает, но и у него есть козырь в рукаве.

Министерство Наказаний встретило его запахом ржавого железа, старой крови и отчаянного, животного страха, который въелся в саму каменную плоть здания. Шэнь Мэнцзы ступал по скользким от влаги плитам подземного коридора, и каждый его шаг эхом отзывался в гробовой тишине, нарушаемой лишь далекими, нечеловеческими стонами.

Да, это было истинное царство боли, особенно когда в нем воцарился Цуй Суэлин.

Его провели в камеру-допросную, убранство которой било по нервам своим контрастом. Стены здесь были каменными, окна отсутствовали, а в центре стоял изящный лакированный столик, на котором дымилась пиала с дорогим чаем, а еще лежали ножи, растяжители и другие, очень занятные приспособления.

Воздух, однако, не мог скрыть под собой зловоние, просачивающееся из соседних помещений.

Перед столом на коленях сидел мужчина. Средних лет, с лицом, еще не тронутым физическими страданиями, но уже изможденным страхом. Раньше этот мужчина считался симпатичным. До ушей Мэнцзы доносились слухи, что горничные Запретного города вздыхают по его пленнику.

Он был одет слишком хорошо, даже богато. Его одеяние говорило о нем многое. Он и не из благородной семьи, но приближен к власти. Он был тем, кто долго и искусно прятался в тени, вертясь возле сильных мира сего, но всегда храня верность не тому, кто сильнее, а тому, кому посчитал нужным. Как обидно, что он посчитал нужным кланяться именно Улан.

И что они нашли друг в друге? Их миры очень разные.

Мэнцзы медленно опустился напротив, его взгляд скользнул по дрожащим рукам пленника.

— Наконец-то наши пути пересеклись, — начал Мэнцзы, его голос был ровным и спокойным, словно он вел светскую беседу. — Ты так долго избегал моего общества. Прятался, как мышь в амбаре, которая чует кошку. Помог вывезти наследника Чжоу. И все ради чего? Чтобы в итоге оказаться здесь? Жалко. Ты был так близок к власти. Мог бы служить мне. Но предпочел отдать свою преданность… ей.

Мужчина молчал, его глаза были прикованы к узору на столешнице, будто он пытался найти в нем спасение.

— Теперь у тебя есть шанс эту преданность… перенаправить, — продолжал Мэнцзы. — Тебе придется сотрудничать со мной. Добровольно или нет — выбор за тобой. Но учти, "нет" — это самый болезненный из всех возможных вариантов.

Он неспешно хлопнул в ладоши. Дверь со скрипом отворилась, и двое стражников вволокли в комнату и бросили на каменный пол тщедушную фигуру. Это была старуха, худая, как скелет, обтянутый пергаментом. Ее седые, жидкие волосы были всклокочены, а простое серое платье пропиталось бурыми пятнами засохшей и свежей крови. Она не стонала, а издавала тонкий, непрерывный вой, похожий на писк затравленного зверька. Ее пальцы, кривые от возраста и, возможно, пыток, судорожно цеплялись за воздух.

— Наставница… — выдохнул мужчина за столом, и его лицо побелело, как мел. Он рванулся было к ней, но невидимая сила, порожденная страхом, приковала его к месту.

Шэнь Мэнцзы поднялся с грацией кошки, готовящейся к схватке с глупой мышкой.

— Позволь представить, — ткнул он пальцем в темный угол. — Это Цуй Сюэлин. Его раньше не привечали, не брали в расчет, но я сумел разглядеть в нем талант. Это не просто очередной дознаватель из Министерства наказаний. Он — мастер своего дела. Художник, чьи кисти — раскаленное железо и бамбуковые иглы. Его картины пишутся годами, возможно, веками. Его жертвы не умирают быстро. Они… распадаются. По кусочку, по крупице разума. Готов ли ты позволить, чтобы твоя наставница, та, что вскормила тебя и научила первым иероглифам, стала его новым полотном? Готова ли ее преданность тебе к такому испытанию?

Мужчина за столом затрясся. Слезы, которые он, казалось, истратил за все дни заключения, снова хлынули из его глаз. Он смотрел на старуху, на ее беспомощное тело, и видел в ней свою юность, свою совесть, свое самое уязвимое место.

— Нет… — простонал он. — Пожалуйста… нет.

— Тогда ответь, — голос Мэнцзы стал жестче. — Готов ли ты сотрудничать?

— Да, — моментально отозвался собеседник. — Да, я сделаю все что угодно! Только отпустите ее!

— Отпустить? — Мэнцзы фыркнул, и на его лице расцвела улыбка, от которой кровь стыла в жилах. — О, нет. Она останется здесь. В качестве гарантии твоего благоразумия. Но с ней будут обращаться… бережно. Пока ты себя хорошо ведешь. Давай вернемся к самому началу. Ты можешь быть мне полезен?

Он вернулся к столу и с наслаждением выпил свой чай, наблюдая, как мужчина на противоположной стороне пытается совладать с истерикой.

— У меня в лагере Яо… есть человек, — прошептал пленник, давясь слезами. — Верный мне. Он… он передаст вам все, что узнает.

Шэнь Мэнцзы хлопнул в ладоши, на этот раз с искренней, почти детской радостью.

— Вот и прекрасно! Видишь, как просто найти общий язык, когда обе стороны по-настоящему замотивированы?

Он встал и подошел к двери, давая знак стражникам увести старуху. Та, обессиленная, лишь бессмысленно бормотала, уставившись в пустоту.

— Я отпущу тебя сегодня, — сказал Мэнцзы, поворачиваясь к мужчине. — Но помни: твоя наставница здесь. Ее жизнь висит на шелковой нити твоего послушания. И вот твое первое задание. Когда войско Яо подойдет к предместьям столицы, этот твой человек должен привести ко мне двух персон. Юного императора Юнлуна… и Шэнь Улан.

Мужчина ахнул, его глаза округлились от ужаса.

— Но… это невозможно. Они под охраной. Всем известно, как генерал бережет обоих. Яо Вэймин ни на шаг не отпускает их. Как я могу…

Он недоговорил. Шэнь Мэнцзы, быстрым и неожиданным движением выхватил из складок своего халата тонкий кинжал. Он не смотрел на мужчину. Его взгляд был прикован к старухе, которую уже почти выволокли за дверь.

— Как далеко ты готов зайти, чтобы спасти ту, кто дал тебе жизнь? — тихо спросил Мэнцзы.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, он развернулся и со всей силы вонзил клинок в ладонь старухи, пригвоздив ее иссохшую руку к деревянному косяку двери.

Раздался не крик, а нечто похожее на хриплый, предсмертный хрип. Тело старухи затрепетало в последней, безмолвной агонии.

Мужчина за столом замер, его собственный крик застрял в горле. Он смотрел на кровь, медленно стекающую по темному дереву, на безумные глаза своей наставницы, и его мир сузился до этого пятна и до холодного голоса Шэнь Мэнцзы.

— Ну что? — спросил Мэнцзы, вытирая клинок о шелк своей одежды. — Готов ли ты превратить невозможное в необходимость? Или тебе показать, куда войдет следующий удар?

Мужчина, не в силах вымолвить ни слова, лишь закивал, судорожно, истерично, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Он был сломлен. Полностью и безоговорочно. И Шэнь Мэнцзы, глядя на него, знал, что теперь у Яо Вэймина и Шэнь Улан появилась ядовитая змея в самом их гнезде. И имя этой змеи — отчаяние.