Злодейка желает возвышения

Глава 24. Шэнь Улан

Столица постепенно оживала, как тяжело больной, что, наконец, открыл глаза после долгой лихорадки. Воздух еще носил в себе отзвуки недавней грозы — запах сырой земли, известки и слегка пригоревшего ладана. Но уже сквозь него пробивалось дыхание новой жизни. С рынков доносился оживленный гомон, по мощеным улицам вновь застучали колесницы, а в вишневых садах у Императорского канала распустились первые, робкие бутоны. Империя Цянь залечивала раны.

А я готовилась к свадьбе. Не в чужеродном блеске Запретного города, а здесь, в родовом поместье Шэнь, меж стен, которые помнили мое детство.

Утро моей свадьбы началось не с лучей солнца, а с тишины.

Я стояла посреди своих покоев, в которых не была целую вечность, и не верила своим ощущениям. Под ногами знакомые, потертые временем половицы из темного дуба. В окно, выходящее во внутренний сад, лился мягкий, перламутровый свет раннего рассвета. Воздух пах воском, шелком и сладковатым ароматом высушенных персиковых косточек — матушка с вечера велела разжечь курильницу для благословения.

Вся эта обыденность, эта прочная, незыблемая нормальность казалась мне самой изощренной иллюзией. Рука сама потянулась к шраму на животе, скрытому под слоями тончайшего нижнего шелка.

Сложно забыть ту боль и отчаяние. Они были куда реальнее. А все остальное — тишина, покой, предвкушение праздника, они были будто росписью на ширме, за которой все еще прятались тени прошлого. Я ждала подвоха, наказания: что вот-вот дрогнет пол, из-за темного угла выползет знакомый кошмар, а сладкий воздух обожжет легкие запахом крови и пепла. И я так жалела, что рядом нет отца.

"Не верю, — шептала я в тишину, обнимая себя за плечи. — Не может быть, чтобы буря утихла. Не может быть, чтобы долг был выплачен сполна".

Дверь бесшумно отворилась, и в покои впорхнула Сяо Ху, сияющая, как фонарик на празднике. За неделю, прошедшую после ее собственной свадьбы, с нее так и не спало напряжение счастья, оно лишь сменилось новым, одухотворенным спокойствием. В руках она несла сверток, перевязанный золотым шнуром.

— Госпожа, смотрите, — ее голос звенел, как колокольчик. — Успели доставить ваше платье. Мы так нервничали, что портной опоздает.

Я мельком оглядела присущий мероприятию наряд. Мне хотелось предстать перед генералом красивой, но пока шло это ожидание, я потеряла к платью всяческий интерес. Я скучала. Не по платью, моему дому или семье. Больше я страдала в разлуке с Яо Веймином.

Матушка настояла, чтобы я и Яо Веймин провели время порознь, чтобы мы по-настоящему ощутили бремя расставания. Раньше нам не было дела до приличий, но госпожа Хэ твердо потребовала соблюсти последний обычай. Именно поэтому сегодня я находилась в поместье, именно поэтому тосковала по генералу.

Посмотрев на ханьфу, я отметила его цвет и вышивку. Да, красивое, да, утонченное, но оно не отражало меня. Примерно полтора года назад я была девочкой, которая продала аптекарю последнюю ценность, выпрашивая противоядие для матери. Сложно забыть те дни.

— Госпожа? — смутилась Сяо Ху, поняв мое молчание по-своему. — Вам… не нравится?

— Нравится, — выдавила я. — Оно слишком прекрасно для меня.

— Что вы, — всплеснула она руками, и ее лицо выразило самое искреннее негодование. — Оно создано для вас, как нефритовая оправа для жемчужины. Даже наш регент участвовал в его эскизах, встречался с мастерами. Да вся столица ждет, когда вы выйдете.

От этих слов сердце мое сделало в груди переворот. Яо Вэймин. Ничего не ускользнет от его внимания.

Я приняла помощь Сяо Ху, которая меня сначала раздела, а после с трепетом облачала в свадебное платье, но мыслями была далеко.

"Я исправила не все, — думала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Но я отдала все, что могла. Я прошла по краю пропасти и не упала. Неужели… неужели теперь мне позволено быть просто счастливой?"

— Вы так похожи на богиню из старых свитков, госпожа, — прошептала моя новая служанка, отступая на шаг, чтобы окинуть меня взглядом. — Такие, как вы, должны править мирами, а не просто выходить замуж.

— Мне нельзя править мирами, Сяо Ху, — рассмеялась грустно я, глядя на свое отражение в большом бронзовом зеркале. — Я осознала, что мне нужен лишь один мир. И он в сердце определенного человека. Власть меня больше не прельщает.

Сяо Ху промолчала, совершенно не поняв мои слова, и принялась за волосы. Она ловко заплетала их в прическу, закалывая золотыми шпильками, украшенными рубинами. Когда все было почти готово, неожиданно вошла моя матушка. Она что-то теребила в пальцах, и я ахнула.

Да, я знала, что он ее сохранил и оставил при себе, но не предполагала, что это сокровище вернется в нашу семью.

— Цветочек мой, — улыбнулась мама, — ты так прекрасна. Даже не сказать, что ты выросла среди камней и песка. Поистине благочестивая, благородная дама.

Она прижалась ко мне, а потом приподнялась и отстранила Сяо Ху. Со вздохом воткнула мне ту самую шпильку, что я когда-то продала за бесценок, впервые встретившись с Яо Веймином.

— Твой отец… — продолжила матушка, и ее глаза блеснули влагой. — Твой отец выбрал эту шпильку, когда ты родилась. Говорил: "Моя дочь будет сильной, как розовое золото, и страстной, как рубин. И расцветет, как пион, король всех цветов". — Голос ее оборвался. Она закрыла глаза, собираясь с силами. — Он… он гордился бы тобой сегодня, Улан. Не той гордостью, что раздувается от успехов. А тихой, глубокой гордостью за то, что его девочка, пройдя через огонь и лед, не сломалась. Что она не только выжила, но и спасла других. Что нашла в себе силы прощать и быть прощенной.

Она медленно, с невероятной нежностью, вонзила шпильку в мою прическу, укрепив сложную конструкцию.

— Он смотрит на нас с Небес, дочка. И благословляет твой путь. А я… — она положила руки мне на плечи, и ее взгляд стал твердым, каким я помнила его всегда. — Я здесь. И я знаю, что отдаю тебя в хорошие руки. Яо Веймин тебя достоин.

Я картинно нахмурилась, любуясь своим отражением.

— Если он меня достоин, то почему я и ты в слезах? Разве это не счастливый момент?

Матушка зажала рот ладонью.

— Бесстыдница. Естественно, он счастливый. Только Яо Вэймин и способен терпеть твой характер.

Путь от поместья Шэнь до Императорского храма предков напоминал шествие сквозь живой, дышащий организм. По обеим сторонам улиц, усыпанных лепестками пионов и хризантем, стоял народ, не только знать в парадных одеяниях. Их лица, обращенные к моему паланкину, светились неподдельным любопытством. Шепот, подобный шелесту листьев в бамбуковой роще, накрывал меня волнами:

— Смотрите, это она… демоница

— Она не демоница. Она спасла императора.

— Говорят, она убила Шэнь Мэнцзы.

— Она спасла Яо. Он выбрал равную.

Мой паланки несли восемь носильщиков. С каждой стороны шли служанки, осыпая путь зернами риса, орехами и медными монетами. Это были символы изобилия, плодовитости и богатства. Я сидела внутри и старалась не двигаться, что совсем не подходило моему характеру. Эта свадьба с самого утра стала утомительной.

Храм предков, место, где соединялись земное и небесное, встретил нас торжественным безмолвием. Громадные ворота, украшенные ликами защитных духов, были распахнуты. Дорогу от ворот до главного павильона устилал ковер красного цвета, а по его бокам, словно немые стражи из прошлого, стояли бронзовые треножники с курящимся сандалом. Дым поднимался ровными столбами, сливаясь в небе в бледно-голубую пелену, сквозь которую солнце бросало на землю длинные, торжественные тени.

Паланкин опустили. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Занавесь откинули. Где-то вдалеле я увидела своего генерала.

Началось? Я готова?

Яо Веймин был облачен в парадные одежды регента и жениха. Его обычно собранные в строгий узел волосы были увенчаны нефритовой короной простого воина, переплетенной с золотым обручем регента. Но не одежды гипнотизировали меня, а его лицо.

Оно было лишено обычной отстраненной строгости. Синие глаза горели таким сосредоточенным, таким безоговорочным светом, что у меня перехватило дыхание. В них читалось все: и память о пролитой крови, и тяжесть ожидания, и обжигающая радость этого мгновения. Он смотрел на меня, как путник, нашедший после долгих скитаний родной источник.

По традиции, мне предстояло пройти к нему самой. Сделав первый шаг, я почувствовала, как земля уплывает из-под ног. Казалось, не я иду, а меня несет невидимая река судьбы, та самая, что когда-то прибила меня к его ногам на пыльном рынке.

Шаг. Вспомнилось самое начало пути. Его взгляд тогда — подозрительный, оценивающий.

Новый шаг. Его холодные пальцы, обрабатывающие рану после побега.

Каждое движение навевало новые воспоминания. Я остановилась перед ним.

Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Он молча протянул руку. На его ладони лежала широкая красная шелковая лента — символ связи, которую не разорвать.

— Шэнь Улан, — произнес он.

— Яо Вэймин, — ответила я и подмигнула, устав от чопорных церемоний.

Он взял один конец ленты, я другой. Эта лента соединяла нас теперь не только символически — она вела к главному алтарю храма.

Под сводами павильона, под взорами нефритовых табличек с именами предков династии Цянь, нас ждал министр обрядов в ритуальных одеждах. По обе стороны от алтаря стояли свидетели: юный, сияющий и важный, император Юнлун, моя мать, Хэ Лисин, с глазами, полными слез, которые она не проливала; Кэ Дашен с каменным, нечитаемым лицом; и все высшие сановники империи.

Министр обрядов воздел руки. Наступила тишина, настолько полная, что слышно было, как трещит пламя в огромных светильниках.

— Небо покрывает, Земля держит. Человек, живущий меж ними, склоняет голову в благодарности и в поисках благословения. Приготовьтесь совершить поклоны

Мне помогли встать на небольшую парчовую подушку, расшитую золотыми иероглифами "двойное счастье". Рядом, на такую же подушку, встал Яо Вэймин. Красная лента между нами натянулась, как струна.

Мы услышали приказ: "Первый поклон — Небу и Земле".

Мы склонились вместе, до самого пола, в почтительном, медленном жесте благодарности мирозданию за то, что свело наши пути, за солнце над головой и землю под ногами. Лоб коснулся прохладного камня.

Второй поклон был обращен предкам и родителям.

Повернувшись к алтарю с памятными табличками, мы поклонились снова. В этом поклоне была вся наша история: благодарность отцу, которого я не смогла спасти, и матери, которую я все же спасла; почтение к предкам Яо и к его матери-принцессе, чья судьба была так же трагична; признание юного императора, который был для нас и сыном, и братом, и господином. Я видела, как Юнлун, стараясь сохранить величие, кивал нам, но не удержался от гримасы.

Маленький негодник.

Третий поклон предназначался друг другу.

Мы развернулись лицом к лицу и медленно поклонились

— С сегодняшнего дня, — провозгласил министр обрядов, — вы — муж и жена перед лицом неба, земли и предков. Пусть ваши сердца будут едины.

Слуги поднесли нам небольшую лакированную тыкву-горлянку, разрезанную пополам и наполненную рисовым вином. Яо Вэймин взял одну половину, я другую. Мы выпили вино одновременно, и его сладковато-горький вкус разлился по горлу, согревая изнутри. Это был символ: отныне мы делили одну судьбу, одну чашу радостей и горестей.

Церемония в храме завершилась. Теперь нас ждал свадебный пир в тронном зале дворца. Когда мы вышли из прохладной полутьмы храма на залитое солнцем крыльцо, на нас обрушился ликующий гомон толпы. Но мой взгляд выхватил в стороне, в тени павильона для почетных гостей, знакомую, изящную фигуру.

Суань Джэн.

Как давно произошла наша встреча. Это почетно, что он прибыл на свадьбу, и я знала, что он приехал, в основном, из-за меня.

Он стоял, прислонившись к колонне, в одеждах государства Чжоу — темно-зеленых, с вышитыми журавлями. Его утонченное и немного насмешливое лицо было обращено ко мне. .

Яо Вэймин, почувствовав мое замешательство, проследил за моим взглядом. Его пальцы, все еще державшие красную ленту, слегка сжались. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я, научившись читать малейшие оттенки его настроения, уловила мгновенное напряжение в уголках его губ и легкую тень в глазах.

— Мне нужно поприветствовать гостя, — тихо призналась я ему. — Того, кому я когда-то спасла жизнь. И кто, возможно, спас нашу.

— Слишком многим мы спасли жизнь, — фыркнул Яо Веймин. — Будем чествовать каждого? — В нем сквозила ревность, но учитывая, что нас обвязали алой лентой, и я уже его супруга, он медленно кивнул. — Ладно, не будем портить момент.

Я мягко высвободилась и сделала несколько шагов к Суань Джэну. Он выпрямился и совершил изящный поклон по чиновничьему этикету Чжоу.

— Госпожа Шэнь. Нет, прошу прощения, теперь — супруга регента. Поздравляю вас с этим великим днем.

— Принц Суань, — я низко поклонилась, скрепив пальцы в замок. — Ваше присутствие оказывает большую честь нашей церемонии. Я рада видеть вас… невредимым.

Он усмехнулся, и в его темных глазах вспыхнул знакомый огонек хитрой лисы.

— Невредимым и преуспевающим, благодаря вашей… решительности в тот памятный вечер. Вонючая рыба, как выяснилось, отличный способ путешествовать инкогнито. Мой отец, к счастью, отошел в мир предков, и теперь я ношу титул, который вы помогли мне сохранить. — Он сделал паузу, и его взгляд стал серьезнее. — Государство Чжоу помнит своих друзей. И своих союзников. Если вам когда-нибудь понадобится убежище у восточных морей, одна черная орхидея всегда найдет приют в моих садах.

Это было больше, чем просто любезность. Да и слишком вольно наследник из Чжоу ко мне обращался. Я заволновалась, ощутив на себе жгучий взгляд Яо Вэймина, который, по-моему, прожигал мне спину.

— Ваши слова запали мне в душу, — ответила я осторожно. — Но я надеюсь, что корни, которые я пустила здесь, в империи Цянь, окажутся достаточно крепкими. И что наши государства будут связаны узами мира, а не необходимости в убежищах.

— Мудро сказано, — кивнул и улыбнулся Суань Джэн. — Но помните: даже самое сильное дерево может захотеть увидеть, как цветут сакуры на чужом берегу. Всего вам наилучшего, госпожа. И… берегите себя. Слишком яркий свет иногда привлекает не только бабочек.

Он еще раз поклонился и растворился в толпе гостей, как тень. Я вернулась к Яо Вэймину. Он молча принял мой конец ленты. Его пальцы были холодны.

— О чем вы говорили? — спросил он ровным, слишком ровным голосом, когда мы пошли по направлению к пиршественному залу.

— О прошлом, и о будущем, — честно ответила я. — Он поблагодарил меня. И предложил помощь, если она понадобится.

— Помощь, — повторил Яо, и это слово прозвучало, как плевок. — Ему следовало бы предлагать помощь мне, а не чужой жене регента.

— Вэймин, — я остановилась, заставив его остановиться тоже, и тихо, чтобы не слышали окружающие, сказала. — Ты, что, ревнуешь?

Он посмотрел на меня и торопливо возмутился.

— К этому червяку?

Настроение у меня было превосходным, игривым.

— Он принц, а я умею впечатлять людей.

— Мне известно, — поморщился мой новоявленный супруг. — И я тебе доверяю, но помни, Яо Улан, — подчеркнул он мое новое положение, — какие бы планы и стратегии ты не строила, ты связана красной лентой со мной.

Глупая ревность вместо гнева вызвала во мне странную нежность. Этот непобедимый генерал, этот ледяной регент боялся потерять меня из-за взгляда иноземного принца?

— Эта лента, — я потянула за свой конец, заставляя его сделать шаг ко мне, — связывает меня с тобой. А не сковывает. Мои корни здесь. Мое сердце здесь. Все остальное — просто ветер с востока. Он может доносить запах сакуры, но не может вырвать орхидею из ее почвы.

Тень отступила с его лица. Он не улыбнулся, но его глаза смягчились. Он кивнул, и мы снова пошли вперед, уже вместе, к грохочущим звукам пира, где нас ждала новая часть испытаний — светское празднество. Но теперь я шла, зная, что даже в толпе, даже под взглядами сотен глаз, мы связаны этой алой шелковой нитью. И никому, даже принцу с восточных морей, не разорвать ее.

Пиршественный зал дворца напоминал разбуженный улей. Золото парчи на столах сливалось с золотом вышивок на одеждах сотен гостей. Воздух гудел от смеха, звенел от ударов нефритовых чаш, дрожал от звуков циней и пип, игравших затейливую, радостную мелодию.

Мы сидели на возвышении под балдахином, расшитым золотыми драконами и фениксами. Яо Вэймин, неподвижный, как скала, и я, стараясь не выдать, как затекает спина под тяжестью головного убора. Но каждый раз, когда я ловила его взгляд, сердце давало трещину. Не только у меня, еще в синих глубинах его глаз вспыхивал тот самый тихий, частный огонь, предназначенный только мне.

Тост следовал за тостом. Чиновники, генералы, старейшины кланов — все желали "сотни лет гармонии" и "тысячи потомков". Народная молва, прорвавшаяся сквозь резные двери вместе с гулом праздника на улицах, была куда прямее и ядренее. Но все, конечно, развязали языки.

— Пьем за Регента и его Демоницу! — донесся чей-то хриплый, подвыпивший возглас из дальнего конца зала, и на миг воцарилась шокированная тишина.

Кэ Дашен, сидевший неподалеку, замер с чашей у губ, его хищные глаза сузились, высматривая, кого бы за это казнить.

Яо Вэймин неожиданно рассмеялся. Тихий, низкий смех, который услышала только я, потому что он был обращен в мою сторону. Он поднял свою нефритовую чашу не к сановникам, а будто к той самой невидимой толпе за стенами.

— Демоница, — произнес он громко.— Да, мы обязаны ее чествовать. Демоница, которая спасла вашего императора, которая делила с солдатами скудный паек в походном лагере, которая, как говорят, может одним взглядом обратить в бегство целое войско. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде плясали искры. — Так выпьем же за мою Демоницу. Пусть ее силы и впредь оберегает империю Цянь. А ее характер… — он сделал паузу, и уголок его рта дрогнул. — …пусть и дальше держат мужа в тонусе.

Грохот одобрения, смех, радостные крики потрясли своды. Даже самые чопорные старики позволили себе улыбнуться. Народное прозвище, изначально обидное, было не просто признано — оно было возведено в ранг почетного титула. Он вернул мне честь. Люди перестали видеть во мне злодейку, интриганку. Теперь я предстала сильной, неукротимой женщиной, которая была достойна их железного генерала и регента.

Пир длился до глубокой ночи, пока луна не поднялась над дворцовыми крышами. Наконец, с соблюдением всех церемоний, нас проводили в личные покои. Двери с мягким стуком закрылись, и нас, наконец, окутала благословенная, звенящая тишина.

Только теперь я позволила себе выдохнуть. Тяжесть парадного головного убора, казалось, вдавила меня в пол. Я стояла посреди комнаты, залитой мягким светом праздничных фонарей, и вдруг почувствовала невероятную, почти детскую усталость. Все кончилось. Буря утихла. И теперь нужно было научиться жить в этой тишине.

Яо Вэймин подошел сзади. Его движения были беззвучны, как у крупного хищника. Я почувствовала тепло его тела, прежде чем ощутила прикосновение пальцев к моим волосам. Он, не торопясь, со странной, почти церемонной бережностью, начал извлекать одну за другой золотые шпильки и нефритовые гребни. Каждый жест был медленным, намеренным, неторопливым.

Последней он снял ту самую шпильку. Шпильку из золота с камнем в виде пиона.

Он задержал ее в пальцах, и я, обернувшись, увидела, как он разглядывает ее при свете.

— Я берег ее все это время, — сказал он тихо, не отрывая глаз от моего сокровища. — Хранил еще с того дня на рынке, когда ты, вся перепачканная пылью и отчаянием, бросила ее в грязные ладони аптекаря, как последнюю надежду. Я выкупил ее у него через час. Не знал даже, зачем. Просто… не мог позволить, чтобы она пропала. Не хотел, чтобы эта частица тебя канула в никуда.

Он поднял на меня взгляд. В его очах не было насмешки. Была лишь глубокая, бездонная усталость воина, дошедшего до конца пути, и какое-то новое, трепетное чувство, которое он еще не до конца понимал сам.

— Теперь она по праву твоя, — он протянул мне шпильку. — Вернее, всегда была твоей. Я был лишь… ее хранителем.

Я взяла шпильку. Металл, согретый его пальцами, казался живым. Я вспомнила тот день: свой страх, его высокомерный взгляд, унижение и яростную надежду. Как далеко мы ушли с тех пор. Как много крови, слез и предательства пролегло между тем мгновением и этим.

— Если боги будут милостивы, — сказала я,— я передам ее нашей старшей дочери. Расскажу ей историю о том, как ее отец, великий и грозный генерал, подобрал на грязной рыночной мостовой безделушку плачущей девчонки. И как эта безделушка стала самым дорогим сокровищем в моей жизни.

— В нашей жизни, Улан, — промолвил Веймин и прижал меня к себе.

Он был спокоен, невозмутим, обнял. Его губы коснулись моего виска, потом нашли мои губы. Этот поцелуй не был похож на те, что были прежде — поспешные, украденные в лагере, или страстные, продиктованные болью и страхом потерять. Скорее все походило на обещание.

Когда мы разъединились, чтобы перевести дух, он положил ладонь мне на щеку, и большой палец провел по мокрой от слез коже.

— Не плачь, — прошептал он. — Демоницам не пристало плакать в свою свадебную ночь.

— Демоница — обидное прозвище. И это не слезы печали, — ответила я, прижимаясь щекой к нему. — Это роса. Привыкай, раз приблизил к себе женщину. Плакать я буду много, а тебе придется искать причины. Я хочу верить, что ты способен со мной совладать.

Он улыбнулся. По-настоящему, широко, так что у глаз легли лучики морщин, которых я раньше не замечала. В этой улыбке не осталось ничего от надменного аристократа или сурового военачальника. Это была улыбка просто мужчины. Моего мужчины.

— Ты открыла сердце. Я обязан тебя угадывать. Ты устала, — констатировал он, и его руки снова вернулись к моим волосам, уже свободно ниспадавшим на плечи, чтобы распустить последние узлы и снять оставшиеся украшения.

Он вел меня к огромной кровати, застеленной шелками, помог мне снять тяжелый верхний халат, и его пальцы развязывали шелковые завязки с поразительным терпением. Каждое прикосновение сквозило любовью. .

Яо Веймин сам снял свой парадный кафтан, погасил все фонари, кроме одного, самого дальнего. Комнату поглотил мягкий, интимный полумрак. Лунный свет, пробиваясь сквозь решетчатые окна, рисовал на полу причудливый узор, похожий на иероглиф "двойное счастье". Мы оказались внутри этого узора.

Больше не было нужды в словах. Все, что можно было сказать, уже было сказано кровью, предательством, верностью и долгим путем друг к другу. Теперь говорили прикосновения. Его губы на моей шее, мои пальцы, вплетающиеся в его волосы. Шероховатость старых шрамов под моими ладонями, шелковистость моей кожи под его руками.

Он был удивительно нежен, эта нежность контрастировала с его исполинской силой и словно подчеркивала ее.

Через некоторое время, я прижималась к его груди, слушая, как утихает бешеный ритм его сердца, которое сливалось с моим в один спокойный, могущественный такт. Его рука лежала у меня на талии, пальцы слегка поглаживали шрам.

Он поцеловал меня в макушку и прошептал в темноту слова, которые стали финальной точкой в долгой книге нашей борьбы и началом новой.

— Спи, моя демоница. Буря закончилась. Теперь у нас есть только это — тишина, и лунный свет, и целая вечность, которую нам предстоит прожить медленно, день за днем. Вместе.