Аллигат

Глава 14

Ольга пробудилась от воспоминаний и, расширив глаза, схватилась за живот. Скорчилась, поджав ноги. Резь огненным клинком впилась в низ живота, вырвав сдавленный стон. Память тела не подвела и в этот раз, подкинув следующую порцию мучительных видений, с годами не ставших менее болезненными. Ольга, контролируя дыхание — глубокий вдох, выдох, — успокаивала приступ боли. Она не думала о том, чью боль чувствует — свою или Шэйлы, — уверенная в том, что именно эта боль одинаковая у всех женщин.

Снова ледяная вода в умывальне смывала жар с пылающего лица. Сводило скулы от желания разреветься в голос, выплеснуть наружу боль, сжигающую душу. И Ольга снова тонула в воспоминаниях, переживая заново весь ад своего «выздоровления».

Очнулась она в больнице. Первым, кого увидела, был Сашка. Он сидел у постели, держал её за руку и плакал.

Осознав, что больше не беременна, она рвалась в приступе истерии из рук медсестёр, пока они вводили ей успокоительное.

Самое страшное ждало её утром, когда на перевязке она увидела свежий воспалённый шов на животе. Никто не стал её жалеть, тут же сообщив, что у неё в результате несчастного случая произошёл выкидыш, закончившийся тяжёлым маточным кровотечением и экстирпацией (удалением) матки. Сохранение яичников в тот момент казалось несущественным.

Вместе с потерей ребёнка она лишилась надежды когда-нибудь родить и стать матерью.

Ежедневные приходы психиатра понадобились практически сразу. Ольга прошла все пять стадий такого понятия, как «острое горе»: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Правда, для этого потребуется не один год, чтобы отойти от полученного потрясения, избавиться от чувства собственной вины, побороть враждебность к предполагаемым виновникам несчастного случая.

А тогда, пройдя двухмесячный курс послеоперационной реабилитации, она переступила порог школы, где всё и произошло. Дойдя до лестницы, оказавшейся для неё роковой, не смогла шагнуть на ступеньку. Это стало началом конца её педагогической карьеры. Она смотрела на учеников, проходящих мимо неё, слышала слова приветствия, и у неё не было ни сил, ни желания ответить им. Поймала себя на том, что стоит, крепко уцепившись в поручень лестницы, и не может сделать ни шага, с неприязнью всматриваясь в лица спускающихся по лестнице парней-старшеклассников. Ей казалось, что каждый из них виноват в её трагедии. Всё кружилось перед глазами, в ушах стоял смех мальчишек, лиц которых она не помнила, звучал собственный крик боли и отчаяния, заглушивший голос разума. Для окончательного принятия утраты прошло слишком мало времени.

В тот же день Ольга подала заявление об увольнении.

С этого момента начался новый отсчёт времени в её семейной жизни.

Сашка по-прежнему заботился о неработающей жене. Молча обнимал её, убаюкивая на своей груди. Он так же брал подработку, и Ольга понимала, что таким образом он избегает тесного общения с ней, хоть и говорит, что собирает средства на длительный отпуск у моря, а Ольге необходимо окрепнуть от болезни и набраться позитива.

Мысль, что им нужно взять ребёнка из Дома малютки, окрылила Ольгу. Она долго вынашивала эту идею, прежде чем поделиться ею с мужем. Съездила в учреждение, поговорила с заведующей. Рассказала ей свою историю, выслушала предложение поработать для начала воспитателем и только потом принять решение.

Мама поддержала желание дочери, посоветовав, не откладывая, поговорить с супругом. Всё же это должно быть их совместным решением.

Ольга так и поступила. С горящими глазами рассказывала Сашке о брошенных детях, о том, что хотя бы одного они могут сделать счастливым. Он кивал, соглашался и улыбался, глядя на похорошевшую жену. Однако их визит в Дом малютки остудил пыл Ольги. Сашка казался подавленным, хоть и не подавал вида.

— Тебе не нравится моя идея? — допытывалась Ольга, обнимая мужа и заглядывая в его глаза.

— Нам не стоит торопиться. Давай подождём немного. Мне нужно привыкнуть к этой мысли.

— Подождём? Саша, у меня ничего не изменится, сколько бы мы ни ждали.

— Понимаешь, там нет детей из благополучных семей. Они все брошенные, — прятал глаза мужчина.

— Ты имеешь в виду наследственность?

— Да. Дети алкоголиков, насильников и убийц, просто психически больного одного из родителей.

— Совсем не обязательно брать такого. Дети по разным причинам попадают туда. Можно взять трёхлетнего, здоровенького по всем показателям.

— Существуют скрытые болезни.

— Ты не хочешь брать ребёнка из Дома малютки. Так и скажи, — упорствовала Ольга.

— Мне нужно подумать, — ушёл от прямого ответа Сашка.

Ольга знала, кто сеет сомнение в его душу. Он ведь сначала загорелся мыслью о приёмном ребёнке, потом быстро остыл.

Через полгода мать Ольги через знакомых подыскала ей работу библиотекарем на мебельной фабрике и она, не раздумывая, согласилась, окончательно оставив мысль об усыновлении малыша. На новом месте её приняли радушно, с расспросами не приставали, как жить — не учили. Мысль вернуться в школу, где нужно будет бороться со своими страхами, больше не тревожила. В тиши библиотеки среди книг Ольга лечила растерзанную душу, свыкаясь со своим недугом.

Прошло ещё полгода.

Нина Аркадьевна нагрянула вечером в субботу, когда Сашка был на дне рождения коллеги. Ольга отказалась пойти с ним, как он ни уговаривал. Никого там не зная, она чувствовала бы себя неуютно.

Положив на стол пакет с пачкой масла, творогом, маленькой головкой сыра и глазированными сырками, Нина Аркадьевна села.

Ольга молча отодвинула пакет в сторону и поставила чайник на плиту.

— Так ни крошки и не берёшь? — процедила свекровь сквозь зубы. Схватив пакет и развернувшись к холодильнику, небрежно бросила его на полку. С силой захлопнула дверцу.

— Не беру, — села Ольга напротив, всматриваясь в злые серо-зелёные прищуренные глаза женщины. Показалось, что Нина Аркадьевна подшофе.

— Принципиальная, да? Ворованное поперёк горла станет? Подавишься?

— Да.

— Все воруют.

— Не все. Я не беру чужого, Саша тоже.

— Не ворует тот, кому нечего воровать.

Ольга замолчала, слушая, как закипает чайник. Нина Аркадьевна, конечно же, имела в виду её. Спорить с ней бесполезно. Уверенная в своей правоте, она всегда слышала только себя.

— Почему нечего? Можно взять мел, несколько листов бумаги в учительской, — сыронизировала Ольга.

— Раз такая принципиальная, то почему позволяешь мужу есть краденое? — проигнорировала её поддевку свекровь. — Запрети ему, он тебя послушает.

Ольга в начале совместной жизни с Сашей, поняв, каким образом на их стол попадают молочные продукты, как-то сказала ему, что не будет есть краденое.

— Не ешь, — пожал тот плечами, отправляя в рот любимый сырок.

— Саша, а когда ты понял, что Нина Аркадьевна приносит вынесенные продукты?

Он задумался и, вскинув брови, пожал плечами:

— Уже точно не вспомню… Лет в пятнадцать, когда столкнулся в коридоре с соседкой, которая благодарила мать за творог и передавала ей деньги. Раньше не обращал на это внимание, да и после тоже.

— И что дальше?

— Оля, ни-че-го. Пойми, родная, — он привлёк её к себе и поцеловал в макушку, — ну откажемся мы от масла, сырков, станем покупать их в магазине, а мама будет давать нам деньги, продавая те самые сырки соседям. Ты видишь разницу?

— Саш, давай не будем брать у неё деньги.

— Оля, давай тогда и у твоих родителей ничего не будем брать.

— Саша, не сравнивай, пожалуйста.

— Оля, оставим всё как есть. Мать уже не станет другой, она живёт в своём мире и помогает нам, чем может. Разве плохо?

Тогда Ольга только тяжело вздохнула и, ответно обняв Сашку, упрямо пробубнила:

— А я всё равно не буду есть краденое.

До задумавшейся Ольги долетел голос свекрови:

— Ты сделала из него подкаблучника. Саша, иди на рынок, Саша, сбегай в магазин, Саша — в химчистку, Саша — туда, Саша — сюда, — сыпала она обвинениями. — К родной матери дорогу забыл.

— Вы же не просто так пришли, Нина Аркадьевна, — прервала словесный поток женщины Ольга, наливая чай в чашки и доставая вазочку со свежевыпеченной «Гатой».

— Сядь, Оля. Не буду я пить чай, — отодвинула свекровь чашку. — Отпусти моего сына.

Ольга замерла. То, что брак с Ботаником умирал, она поняла полгода назад, когда вышла на новое место работы. Тогда она, окунувшись с головой в новые обязанности, взбодрилась, повеселела, в скором времени собираясь вернуться к вопросу об усыновлении малыша. А что стало с Сашкой? Она сейчас вспоминала, что? Он, наоборот, притих и осунулся. На все её попытки вытянуть его на откровенный разговор, отшучивался, избегал неудобной темы. Ольга ждала подходящего момента, чтобы выяснить, что с ним происходит? Выяснять, как оказалось, было нечего, спорить не о чем. Сашка замкнулся в себе.

— Оля, он ведь сам от тебя не уйдёт, я его знаю, — неожиданно ласково заговорила Нина Аркадьевна, гладя её руку. — Он честный, добрый, жалостливый. Ты же знаешь… Он здоровый красивый мужчина, ему нужна нормальная полноценная семья с ребёнком. Своим ребёнком, Оля. Отпусти его. Выгони, если откажется уйти.

— Я разве инвалидка? — прошептала Ольга, хорошо понимая, к чему клонит свекровь.

— Ты уже не женщина. Ты никогда не родишь, а Саша мечтает о сыне. И мне хочется внуков. Как мужчине без сына? Или дочери, — уговаривала она обескураженную Ольгу. — Разве он не достоин быть счастливым? Он жалеет тебя и никогда не бросит первым. А очень скоро возненавидит. Расстаньтесь, пока вас не съела ненависть друг к другу. Сам Бог противится вашему браку.

— Нина Аркадьевна, что вы такое говорите?

Не женщина… Били слова раскатистым эхом в уши Ольги.

Не женщина… Надрывали гудением душу, заполняли сознание гнетущей тоской.

Не женщина… Топили в мутном омуте невыносимой сердечной муки.

Нина Аркадьевна сорвалась с табурета и, опрокинув его, упала перед Ольгой на колени. Схватила её руки, целуя. Слёзы прорвали плотину из слов:

— Отпусти его, не мучай. Прошу тебя, как мать, — всхлипывала она.

А Ольга… окаменела. Сдвинув брови, не чувствовала ничего: ни сочувствия к стоящей перед ней на коленях женщине, ни жалости к себе, ни сострадания к Сашке. Она ведь не женщина теперь: бесчувственная, жестокая, эгоистичная.

Не заметила, как Нина Аркадьевна вышла в коридор. Только услышала злобное:

— Хотя, что ты можешь понять, пустобрюхая. Теперь никогда и не поймёшь. Костьми лягу, а разведу вас.

От стука закрывшейся двери Ольга вздрогнула. Машинально подняла опрокинутый табурет. Вылила остывший чай из кружки свекрови, к которой та так и не притронулась. Тщательно вымыла с моющим средством фарфор, протёрла табурет, на котором сидела женщина и отправила в урну пакет с молочными гостинцами. Бесцельно сновала по убранной квартире, переставляя безделушки и фотографии на книжных полках.

Не хотелось вспоминать, каким трудным вышел разговор с Сашкой, как он упирался, и как ревела она, не представляя, как будет жить без него, своего Ботаника. Умирала от мысли, что его мать всё равно их разведёт, как и пообещала. Капля камень точит. Так и она будет капать на мозги единственного сына, пока не добьётся своего. Внушение — страшная штука. А Сашка… Что Сашка? Он сын и мать у него одна, а у Ольги никогда не повернётся язык сказать ему: «Не слушай, брось её, обойдёмся». У неё не хватит сил выстоять между матерью и её единственным сыном. Глубоко в душе она соглашалась с Ниной Аркадьевной: Сашка должен стать отцом своего родного ребёнка, а не приёмного. Сашка достоин счастья как никто другой.

И Ольга сдалась.

Через пять месяцев они, вымотав друг друга вспышками неприязни, чередующимися с приступами необузданной страсти, развелись с Сашкой. Он уже не цеплялся за неё, она — за него, в один миг став чужими людьми. Так бывает. Так должно было произойти.

Спустя полтора года она встретила его в центре города, где открылся новый супермаркет. Он шёл, довольно улыбаясь и бережно держа под руку молоденькую беременную женщину, жадно и некрасиво поедающую мороженое.

Ольга долго смотрела им вслед и… плакала. Завидовала? Пожалуй. Сашка скоро станет отцом и он уже счастлив. Она не держит зла на Нину Аркадьевну за те слова, которые она бросила ей в лицо в материнском отчаянии. Никогда не держала. Любая мать желает своему ребёнку только добра и всё делает для того, чтобы он стал счастливым. Ольга? Она не одна: есть сестра, племянник, родители, которые поддержат и помогут. Она спокойна и тоже по-своему счастлива среди книг и хороших людей, которые её окружают.

Лёжа без сна в чужой постели, Ольга уже не плакала. Было больно за себя: она никогда не сможет познать счастье материнства. Было больно за Шэйлу: она ушла из этого мира, лишившись ребёнка. От пронзившей догадки Ольга села на постели.

Всё не так!

Она может стать матерью! Её величество Судьба дала ей шанс стать счастливой, вселив её душу в опустевший сосуд чужого тела. Здорового тела!

Она вновь ощупала живот, убеждаясь, что ненавистного шрама нет. Впервые в этом новом для неё мире Ольга тихо рассмеялась. Она получила в награду тело — именно в награду и никак иначе! — и обязательно станет матерью. У неё есть муж, дом, материальные блага. Её ребёнок будет любим, и вырастет в достатке. Мечты побежали дальше. Она видела себя в окружении уже троих детей и, конечно, в обществе любимого и любящего её мужа. Но сколько она ни всматривалась в лицо мужчины, держащего её за руку, так и не рассмотрела его. Фигура смазалась и растаяла в голубоватой предрассветной дымке. Сон сморил, когда в ещё спящем доме не слышалось ни звука, но воздух уже наполнился запахами наступающего утра. Где-то скрипнула половица и стукнула дверь, потянуло дымком.

— Спит? — донеслось до неё издалека. — Позднее утро ведь. А чай? Пора…

Повелительный мужской голос перебил женский, бросив в ответ что-то угрожающее, и голоса стихли. Звякнула чашка, чиркнула спичка. Лёгкие «виконтессы» наполнились запахом ночной фиалки, а сознание — ожиданием чуда.