Аллигат

Глава 8

Звук протяжного зевка вытащил Ольгу из сонного царства. Поток воздуха освежил кожу лица. Остро запахло лекарством. Тонкая прядь волос коснулась щеки. Послышалось звяканье посуды и шуршание одежды. Больная пробудилась окончательно и настороженно вслушалась в непривычные звуки. Приоткрыла глаза: совсем чуть-чуть, как когда-то в детстве подсматривала за старшей сестрой. Та вставала раньше её и, потягиваясь, зевала намеренно громко, недовольно косясь на спящую Мелкую.

В комнате по-прежнему сумрачно. В камине потрескивают горящие дрова. Над головой свисает полог. Уже знакомая сиделка забрала кувшин с прикроватного столика и, прерывисто дыша и прихрамывая, вышла за дверь.

Ольга тотчас открыла глаза. Озираясь по сторонам, убедилась, что сон продолжается, и она всё ещё находится под действием наркотиков. Ждала, что вот-вот проснётся, всё закончится и она окажется в знакомой обстановке фабричной библиотеки или, на худой конец, в больнице.

Но всё оставалось неизменным. Она тяжело вздохнула и прислушалась к себе: ничего не болело.

Повернулась на бок и уставилась на старинную лампу, скупо освещавшую заставленный склянками столик. Откинув одеяло и подкатившись к краю кровати, села и спустила ноги. Чуть повело в сторону. Оперлась на руку, чтобы не упасть. Длинный рукав сорочки скрыл запястье. Под воздушным кружевом малиновой вспышкой подмигнули рубины на кольце. Слепящие иглы искр впились в прозрачный камень, мерцающий всеми цветами радуги. Ольга вытянула руку перед собой, любуясь крупным бриллиантом. Сложив ладони, потёрла одну о другую, рассматривая короткие отполированные ногти на ухоженных руках. Она тоже не любит длинные ногти и яркий маникюр.

Ну что ж, — вздохнула она, — чужое тело стало для неё временным убежищем? Страшно не было — всё сон, который скоро пройдёт. Она готова ждать пробуждения. Это не должно продлиться долго. А вот донорское тело вызвало интерес — какое оно?

Приподняв сорочку, оценила узкие лодыжки и аккуратные ступни, которые касались красочного ковра, толстого и упругого. До чего приятно!

Ольга поднялась, чувствуя лёгкое головокружение и… голод. Но пить хотелось сильнее. Добавила света, подкрутив фитиль на лампе, как делала сиделка. На столике у кровати чашка оказалась пустой. Ольга на негнущихся ногах сделала маленький шажок к стулу и ухватилась за его спинку. Обернулась на кровать, украшенную по периметру оборками подзора. Подушки… Различной формы и размера, с вышитыми наволочками и однотонные… Их было непривычно много как на самой кровати, так и на софе для дневного отдыха, в креслах у камина. Они ласкали взор и не казались лишними, придавая обстановке спальни убаюкивающую теплоту.

Ольге нравилось всё: часы на камине, стрелки которых указывали четверть шестого; со вкусом подобранные изделия из текстиля; роскошная старинная мебель; огромное зеркало на дверце шкафа. Собравшись с силами и глубоко вдохнув, она достигла его в несколько шагов. Ладони прошлись по чёрной полированной поверхности шкафа, сместились на прохладную гладь зеркала, в которой отражался свет керосиновой лампы.

Вид незнакомки — не старше двадцати пяти лет — неприятия не вызвал. Ольга с удивлением и любопытством присматривалась к благородным чертам бледного лица, высоким скулам, прямому носу, великоватым — на её взгляд — губам, полукружьям бровей. Глаза… Она видела в них… себя. В полумраке их цвет казался точь-в-точь, как у неё.

Оттолкнувшись от зеркала и шагнув назад, окинула взором горделивую женскую фигуру в длинной ночной сорочке. Пепельные ухоженные волосы расплелись. «Слишком длинные. За такими сложно ухаживать», — тряхнула головой Ольга, откинув их за спину. У неё были значительно короче и ярче.

Незнакомка в зеркальном отражении, выше и худее её, пожала плечами и качнула головой:

— Какая разница.

Ольга встрепенулась от звука чужого голоса, не сводя глаз с шевелящихся губ. Склонив голову набок, прислушалась к русской речи:

— Скоро всё закончится.

Голос негромкий, мелодичный, выше её собственного, звучал уверенно, повелительно:

— Я вернусь в своё тело. Вернусь домой.

А пока можно отвлечься и полюбопытствовать, во что одевалась эта дамочка. Возможно, по фасону платьев удастся определить, в каком времени нечаянно заблудилась душа Ольги.

Незнакомка распахнула дверцы шкафа. Насыщенный аромат цветов и ванили понравился сразу.

Скрипели с трудом выдвигаемые глубокие ящики со сложенным в них бельём.

Пальцы гладили сложенные на широких полках платья из льняного полотна и мягкого шёлка, ломкой тафты и тонкого хлопка, перебирали пышные оборки и пенные кружева. Никаких плечиков!

Руки нащупали ворсистый бархат и выдернули из стопки объёмное платье. Встряхнули его, прижимая к телу и удерживая на плечах и талии.

Прикрыв дверцу шкафа, Ольга замерла в нерешительности, заворожено всматриваясь в отражение. Показалось, что для незнакомки это тёмно-синее платье особенное. Оно оттеняло цвет глаз, сейчас кажущихся фиолетовыми, а дымчатые кружева гармонировали с цветом волос.

— Шэйла, разве доктор позволил тебе вставать?

Вздрогнув, Ольга обернулась на громкий звук голоса.

В дверном проёме стоял молодой мужчина и изумлённо смотрел на неё. В чёрном фраке и белой жилетке он выглядел шикарно. Белоснежная сорочка подчёркивала влажный блеск его зачёсанных назад тёмно-русых волос. На широком белом галстуке сверкнула золотая булавка с крупной чёрной жемчужиной. Мужчина, казалось, сошёл с обложки глянцевого журнала, рекламирующего светский образ жизни. Его можно было бы назвать красивым, если бы не глаза: настороженные, пронизывающие, припечатывающие.

Шэйла? Ольга сжалась под тяжестью его гипнотического взгляда. Если её душа временно оккупировала тело… Шэйлы, значит, придётся побыть ею.

Из-за спины мужчины поспешно вышла сиделка с кувшином.

— Простите, милорд, я на минутку отлучилась за отваром, — сказала она виновато. Торопливо поставила кувшин на столик, и через секунду уже держала Ольгу под руку, отнимая платье, суетливо приговаривая: — Идите в кровать, миледи. Вам нужно лечь.

Ольга не спускала глаз с мужчины. Всё же он красив в этой вызывающе яркой чёрно-белой одежде. От его высокой широкоплечей фигуры веяло силой, властью и… арктическим холодом. Непонятная тревога наполнила душу, усиливаясь.

— Айсберг, — шепнула Ольга непослушными губами.

— Вот, я же говорил! Видите, ваше сиятельство? — послышался знакомый голос и мимо молодого мужчины протиснулся Айболит. За ним, потеснив в сторонку «ледяную глыбу» и буркнув:

— Стэнли, что здесь происходит? — вошёл ещё один мужчина: средних лет, высокий и разительно похожий на только что упомянутого. Взгляд его был участливее, теплее. Неторопливые движения и живая мимика выглядели естественно, выражая к происходящему неподдельный интерес. Одетый в халат из шерстяной ткани с узором пейсли бледно-зелёных и коричневых тонов, мужчина смотрелся по-домашнему.

— Сам пытаюсь понять, — ответил Айсберг, равнодушно покосившись на больную.

Ольга загляделась на немолодого статного джентльмена и упёрлась, когда сиделка попыталась увести её к кровати. В дверях показалась женщина, которая привела Айболита.

— Мадди, моя сумка, — махнул ей доктор Пэйтон, и она метнулась в коридор, налетев на дворецкого.

Тот недовольно попятился, пропуская её, но ничего не сказал.

Подскочивший к Ольге Айболит, подхватил её под вторую руку. Она не заметила, как оказалась в постели. Сиделка накрыла её одеялом и отошла в сторону, уступив место доктору и статному джентльмену.

Стэнли отошёл к окну, отдёрнул портьеру и сцепил за спиной руки в замок. Уставился в беспроглядную темень, наблюдая за редкими крупными снежными хлопьями. Как они липнут к стеклу, медленно сползают, оставляя за собой мокрые борозды.

Шэйла… Он в первую секунду не узнал её. То, как она стояла перед зеркалом и с удивлением смотрела на себя. Почему это его так насторожило? Ей же было чему дивиться. За последние три дня она осунулась и подурнела.

Шэйла… Они женаты вот уже два года.

Сейчас он не понимал, чем смогла привлечь его эта кукла: молчаливая и высокомерная. Бесспорно, она была очень красива, а редкий пепельный цвет её волос, доставшийся в наследство от предков из Восточной Пруссии, делал её облик незабываемым. Виконту завидовали. На светских приёмах он ловил восхищённые мужские взгляды в сторону своей жены. Ему было приятно ощущать себя обладателем редкого сокровища. Он не скупился на наряды и драгоценности, а холодность и неприступность леди Хардинг надеялся растопить заботой и вниманием.

Надо отдать должное Шэйле — хозяйкой она стала великолепной. С увлечением занималась домом, умело руководила старшими слугами. После того, как она в поместье и городском доме сменила обстановку в комнатах, там стало значительно уютнее. Она обладала отменным вкусом и тонко чувствовала границу дозволенного. Устраивала приёмы, о которых потом долго вспоминали. Её поведение на званых обедах всегда было безупречным.

Виконтесса признала превосходство мужа и его главенство в семье. Она была истинная леди.

Стэнли едко усмехнулся и скосил глаза в сторону жены. Возле неё истуканом застыл Пэйтон, а сиделка поила её отваром. Вошла Мадди — личная горничная Шэйлы — с сумкой доктора и тот засуетился.

Граф Малгри, сидя на стуле у кровати, одобрительно смотрел на невестку. Как она, невесомо касаясь хрупкой ручки фарфоровой чашки, маленькими глотками бесшумно поглощает питьё.

Да, Шэйла была истинная леди. Во всём. Она была целомудренна и чиста. Она открывала для него двери своей спальни раз в месяц исключительно из желания стать матерью. Покорно закрыв глаза, она раздвигала ноги и замирала под ним. Отбывала «наказание», отворачиваясь и старательно пряча брезгливо изогнутые губы. Любую попытку разговора на эту тему пресекала осуждающим взглядом и плохо скрываемой дрожью презрения.

Какое-то время ему казалось, что всё можно изменить: нужно лишь время и терпение. Он был нежен и терпелив. Но время шло, а ничего не менялось. Очень скоро он оставил попытки найти с женой общий язык. Она стала избегать его общества, а он не противился. Он перестал интересоваться, чем она занимается в свободное время, как и она никогда не заговаривала с ним о делах поместья или городского дома. Красота Шэйлы стала казаться ему мёртвой и даже отталкивающей, а холодный блеск пустых глаз безжизненным.

Сожалел ли он, что его семейная жизнь не удалась? Стэнли знал, что многие браки заключаются не по любви и не распадаются благодаря взаимоуважению и одинаковому воспитанию. Таким примером для него стал брак его родителей. Мать, покинувшая их шесть лет назад, испытывала привязанность к отцу, в то время как тот постоянно был занят то делами поместья, то уезжал на парламентские сессии. Она говорила сыну, что основой союза двоих считается не любовь, а уважение. Раз уж не получалось иначе, в своём браке виконт рассчитывал именно на такие отношения.

С неприятным чувством Стэнли признался себе, что несчастный случай в библиотеке и возможно скорая смерть Шэйлы не вызывают в нём должного отклика. В последнее время он стал бесчувственным к боли умирающей жены. В глубине души он даже хотел её смерти и боялся признаться себе в этом чудовищном желании. Он до омерзительной дрожи стыдился своих мыслей, но они преследовали его. И дело не в равнодушии к нему со стороны виконтессы: он не был ни обидчивым, ни злопамятным. Подозрение, что Шэйла — уже второй раз! — намеренно избавляется от нежелательной беременности, грызла его изнутри, не давая покоя. «За что?» — изводил он себя вопросом, не находя ответа. Он копался в себе, пытаясь понять, что и когда сделал не так? Есть ли его вина в том, что два человека вынуждены жить под одной крышей, изнывая от желания освободиться один от другого?

Мысли о разводе не раз посещали его. Но освящённый Церковью союз считается нерасторжимым. Двое, венчанные перед алтарём и давшие клятву верности друг другу, получили особое благословение небес. Так может, несчастный случай и есть воля Господа, и Создатель сам решил разрубить этот гордиев узел? Стэнли вздохнул: неужели нет иного выхода для освобождения от кандалов брака? Как бы там ни было, а такая вот смерть жены — весьма высокая цена за обретение свободы.

Он прислушался. Доктор Пэйтон, склонившись над виконтессой, спрашивал её:

— Вы помните, как упали со стремянки в библиотеке?

Шэйла кивнула, переведя взор на графа Малгри.

— Потом вы шли на поправку, — продолжил Айболит.

Шэйла снова кивнула утвердительно.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — допытывался доктор.

— Немного голова кружится и я…

— Вот, слышите? Она опять говорит на непонятном языке! — воскликнул Пэйтон. — Я никогда не слышал из уст миледи ничего подобного.

— Это русский язык, — не удивился граф.

— Русский?

— Я немного знаю его, — дёрнул щекой его сиятельство. — В нашей семье стало традицией учить русский язык. Один из наших предков был родом из России. Стэнли, ты знал, что твоя жена говорит на русском языке?

Граф Малгри буравил спину сына недовольным взглядом:

— Очнись, наконец.

Виконт подошёл к кровати и всмотрелся в бледную, молчаливую супругу. Её расширенные глаза потемнели. Если бы он не знал, что Шэйла при любых обстоятельствах умеет держать себя в руках, он бы сказал, что женщина, лежащая на кровати, чего-то боится.

А она, и правда, испугалась. Перед ней муж Шэйлы — Стэнли. Теперь как бы её муж. Забавно.

— Она мне никогда о подобном не говорила, — ответил он, продолжая пристально её рассматривать.

— Это не самое удивительное, — вдохновенно начал Пэйтон, вращая в пальцах слуховую трубку. — Дело в том, что у миледи… как бы это сказать, — мялся он, подбирая слова, — у неё изменился цвет радужки.

— Радужки? — нагнулся Стэнли к жене, заглядывая в её без сомнения испуганные глаза.

Что он ощутил в этот миг, описать трудно. И, правда, глаза Шэйлы стали ярче. Если раньше они были небесно-голубого цвета, то сейчас в них разливалась морская синь — глубокая и влекущая. Он чувствовал, что тонет в этой сини и задыхается от нехватки воздуха.

Ольга натянула одеяло до подбородка и, не мигая, уставилась на молодого мужчину. Произнесла тихо, старательно выговаривая слова по-английски:

— У меня ничего не болит. Только немного кружится голова.

Она не понимала, что происходит и почему эти люди пристают к ней с такими глупостями. Хотелось крикнуть: «Это всего лишь сон!»

Глаза Айсберга — серые и холодные — смягчились. Ольга слышала обволакивающее тепло его тела, свежий запах, исходящий от него: смесь дорогого табака, крепкого спиртного и лёгкого ненавязчивого парфюма с нотками мускатного шалфея, гвоздики и корицы. Так не бывает во сне! Слова сорвались сами, неосознанно, и Стэнли услышал едва слышное, предназначенное только ему:

— Вы что, настоящий?

Он ослышался или Шэйла в самом деле сказала это? Она напряглась, её взгляд стал беспокойнее. В нём читалось непонимание и детская беззащитность. В уголках глаз сверкнули слёзы. Его сердце бешено забилось, в горле пересохло. Виконт отпрянул от вздрогнувшей жены и, оттянув тугой ворот сорочки, ослабил узел галстука. Судорожно перевёл дух и повернулся к доктору:

— Разве при сильных болях цвет глаз не становится темнее?

Пэйтон развёл руками:

— Это кратковременное явление. К тому же миледи говорит, что у неё ничего не болит. Но, если вы, милорд, настаиваете, то я могу… — он потянулся за своей медицинской сумкой.

— Не нужно больше уколов. У меня же ничего не болит, — поспешила высказаться больная. Пальцы, сминающие ткань одеяла побелели, глаза стали ещё больше.

И снова сердце подвело виконта, гулко ударившись о рёбра. Речь Шэйлы показалась мягче и тише, чем обычно. Почему нет? Всякое возможно, пока она окончательно не оправится.

— Достаточно, — довольно громко сказал граф Малгри, вставая. — Леди нужен покой.

Он склонился над Ольгой и нежно прикоснулся тёплыми пальцами к её щеке. Погладил:

— Что-нибудь хочешь, милая?

От его руки пахло спелой сладкой вишней. Больная кивнула:

— Пить.

Он окинул её долгим проницательным золотисто-зелёным взглядом и вдруг улыбнулся: открыто, щедро, демонстрируя крепкие ровные зубы. Обернулся на сиделку и повелительно махнул в сторону двери. Скомандовал:

— Доктор Пэйтон, прошу в библиотеку. И тебя, Стэнли, тоже, — окатил его сверху донизу выразительным укоризненным взором.

Виконт понял значение его взгляда. Отец давно догадывался о его увлечении другой женщиной.

После ухода мужчин, в комнате стало неожиданно тихо.

Ольга ухватилась обеими руками за предложенную сиделкой чашку с отваром и поднесла её к губам. Руки дрожали, зубы выбивали дробь, питьё расплёскивалось. Женщина поддержала чашку, сочувственно приговаривая:

— Вы так слабы, миледи.

Из-за ширмы вышла горничная:

— Миссис Пруденс только что приготовила свежий бульон. Я принесу.

— Вы, что, все настоящие? — отчаянно простонала больная на родном языке, стремительно погружаясь в состояние полного оцепенения. Холод ужаса прокатился по телу, забирая остатки сил. Время остановилось.