Аллигат

Глава 23

Вернувшись к старонемецкому тексту на обороте, Ольга тщательно всмотрелась в наклон букв, нажим пера, характерную букву «а» и заглавную «В». Снова заглянула в русский текст, качнула головой. Она не ошиблась — почерк один и тот же, а буковки… такие русские, читаемые, без вычурной витиеватости, свойственной старославянским или древнерусским символам алфавита. Отсутствовали буквы Ѳ «фита» и Ѣ «ять», упразднённые реформой орфографии в 1917-1918 годах.

— Что за чёрт! Я же пока в своём уме? Или нет?

Рукописная книга большая и искусная подделка? Невозможно! Загадка кроется в русскоязычном тексте?

Дрожащими руками Ольга перевернула ещё десяток страниц и наткнулась на «секрет» — сложенный треугольником лист. В похожие «конверты» современные девочки записывают или прячут что-нибудь значимое для себя.

Так и есть. Помятая, затёртая и посеревшая от времени шоколадная упаковка слегка прилипла к внутренней стороне «конверта».

«Кто откроет мой секрет, тот получит сто конфет», — было выведено внутри листа.

— Господи, — простонала Ольга. Подобные стишки писали её девчонки-пятиклашки в своих тетрадях с секретиками, и перед ней предмет никак не девятнадцатого века.

Она вертела в руках обёртку от тёмного немецкого шоколада. Понюхала её, пропахшую листами книги. Отказывалась верить своим глазам. Отказывалась верить в происходящее. Закружилась голова. Танцующее перед глазами пламя свечей ослепляло.

«Виконтесса» взяла со стола графа Малгри лупу и вернулась к пюпитру.

Она не знала немецкого языка. Этого и не требовалось, чтобы понять условные обозначения — маркировку, штриховой код, состав смеси и, главное, разобрать едва видный срок годности стограммовой плитки: 02.2016.

Ольга откинулась на спинку стула и закрыла глаза, чувствуя, как на неё навалилась давящая звенящая тишина. Лишённые логики предположения, одно нелепее другого, теснились в голове, распирая виски болью.

— Миледи… — услышала она дрогнувший голос дворецкого и повернулась к нему, с трудом фокусируя взгляд на высокой сутулой фигуре. — С вами всё хорошо?

Напряжённая поза и беспокойный взор Траффорда подтвердили, что выглядит «миледи» не самым лучшим образом. Ольга смотрела на кувшин в его руке и молчала. Приходила в себя, сбрасывая оцепенение, выравнивая участившееся дыхание.

Мужчина подошёл ближе, всматриваясь в её лицо.

— Устала немного, — как можно спокойнее ответила она, наблюдая, как дворецкий направляется к камину.

— Если вы намереваетесь здесь задержаться, я подброшу дров, — сказал он, опуская кувшин у каминного ограждения.

Задержаться в библиотеке? Да она и не собиралась никуда уходить! Перед ней фолиант с частью текста на русском языке и она ни за что не упустит возможность разгадать загадку шоколадной обёртки.

— Останусь ещё ненадолго. Вы не беспокойтесь и идите отдыхать. Когда я буду уходить, то погашу огонь в камине и затушу все свечи.

— Тогда я оставлю воду здесь, — без тени сомнения ответил Траффорд и, подкинув дров, подошёл к Ольге. От его сверлящего взора у неё по спине поползли мурашки. — Спокойной ночи, миледи.

Спокойной ночи? Она в этом уверена не была. Язык сковало, а робкая мысль, что Тауни посвятила деда в их тайну, крепла.

— Может, хотите чаю? — обернулся от двери мужчина.

— Пожалуй, — не стала отказываться она. Ночь предстояла бессонная и беспокойная. — Скажите, пожалуйста, Мадди, пусть принесёт.

«Я никогда не думала, что мне будет так страшно», — вернулась в начало текста Ольга, оставив решение всех загадок на потом. С трудом разбирала местами размытые слова.

«Сейчас, по прошествии недели, я могу писать спокойно, а тогда…

Весь вечер мне было душно. Предчувствие надвигающейся беды не отступало, лишь усиливаясь. Николас капризничал, а Стефания, противно скривившись, отказалась есть гречневую кашу и, как бы невзначай, вывернула тарелку себе на колени. Только присутствие Брунса сдержало меня, чтобы тут же не всыпать ей как следует. Сдёрнув дочь со стула, отняв будуарную куклу и лишив вечерних развлечений, я отправила её в свою комнату. Мальчишки притихли, а Николас готов был расплакаться. Георг, стукнув ложкой по столу, неожиданно попросил добавки и я улыбнулась. Понятно, в кого пошёл этот солнцеликий пацан с такими же кошачьими глазами, как у его отца.

Я ждала Герарда, а его всё не было. Гнала плохие мысли прочь. Он уже неделю приходил домой поздно, чтобы помыться, переодеться и поспать. Рано утром уходил, и я снова решала одна все домашние проблемы. Находя свободную минутку, чтобы заскочить к Элли, полюбоваться на крошку Анастасию и переговорить с Ирмгардом о предстоящем наплыве постояльцев в таверну. Просто сказать, что я устала, значит, ничего не сказать. Нервы были взвинчены до предела.

Наконец, наш король сделал выбор, и намечалось грандиозное событие — его свадьба. Весь Аугуст, и не только Аугуст, гудел в предвкушении празднеств. В моём шкафу висело шикарное платье и костюм Герарда, а ювелир на днях принёс колье, где отшлифованный розовый адамант на удивление смотрелся сказочно и респектабельно. Умей они гранить алмазы… даже не хочу думать, каким бы великолепным вышел бриллиант.

Гонец из палатината примчался на ночь глядя. Сообщив, что меня ждёт его величество, он отбыл, а я стояла посреди покоя и не могла понять, что не так. В душе поднималась тревога — что-то случилось с Герардом».

Ольга подняла глаза на картину. Речь в рукописи шла об изображённом на ней мужчине. Красавец.

— Будуарная кукла, гречка, пацан, бриллиант, — повторила она, зная, что подобных слов в раннем средневековье быть не могло. Стиль письма женщины походил на современный язык. Да что там походил?! Он им и являлся.

Ольга читала дальше.

«Наспех собравшись и оставив детвору на попечение разволновавшейся Хельги, я выехала в палатинат. Давненько я там не была.

Стража пропустила меня без лишних вопросов — супругу пфальцграфа его величества знали все. Невысокое крыльцо чёрного входа всё так же было увито плющом, а пустынный коридор, темнеющий боковыми проходами, встретил безмолвием. Я знала здесь каждый поворот и могла с закрытыми глазами найти нужную дверь.

Я спешила и сходила с ума от волнения, не зная, с чем или кем могу столкнуться. Была готова на всё — вплоть до заговора, — сжимая кинжал, скрытый складками платья. То, что Генрих позвал меня в такое время, наводило на определённые мысли. Их я тоже гнала прочь. Герард, долгие годы остающийся фаворитом короля, не мог в одночасье разочаровать своего монарха.

Пройдя через пустынную галерею и свернув к маленькой двери в нише, я вошла в комнату отдыха короля. Звучала ненавязчивая тихая музыка, отблеск свечей путался в золотой утвари, пахло цветами и сладким вином. Аромат выпечки напомнил мне, что я так и не поужинала.

Не ожидала, что увижу так много придворных в столь поздний час. Генрих редко собирал доверенных лиц на дружеские посиделки, и мы с Герардом всегда входили в их число.

На меня никто не обратил внимания. В дверь, в которую я только что вошла, вышла парочка. Мужчина, скользнув по мне взглядом, склонился к женщине и невнятно пробубнил ей что-то на ушко. Она, закрывшись веером, тихо рассмеялась. Я их узнала — лживый льстец и жуткая сплетница.

Король сидел за столом и играл с Отто фон Бухгольцем в шахматы, а мой муж…

Я помню то чувство, с каким волнением высматривала его среди сотни придворных. Не найдя, повторно и уже медленно сканировала помещение, а когда увидела, вздох облегчения затерялся в моих лёгких.

Он сидел в самом дальнем углу зала, а рядом с ним, положив руку на его предплечье, сидела… Ангелика фон Вайсбах».

В библиотеку вошла Мадди:

— Миледи, вот, как вы велели, — и поставила на столик у камина поднос.

Сверкнуло серебро бульотки, из носика которой поднималась тонкая струйка пара. Запахло бисквитом с малиновым джемом и взбитыми сливками.

— Спасибо, Мадди. Можешь идти.

— Сканировала помещение, — рвано выдохнула Ольга, глядя на бисквит. Чашка ударилась о блюдце едва не выпав из рук.

«Виконтесса» поняла, что боится. Появилось предчувствие, что вот-вот она прочитает что-то такое, что перевернёт её представление о… чём? Что не только душа может переселиться в чужое тело, но и тело может, поправ все законы физики, переместиться из одного мира в другой. Невероятно! И оттого страшно.

Потому что непонятно.

Потому что необъяснимо.

Потому что не укладывается в голове.

Потому что, закрывая одну дверь, Бог открывает другую.

Ольга не была набожной, но то, что с ней произошло, она могла объяснить только загадочным вмешательством провидения.

«Первым моим желанием было броситься к Герарду, но, убедившись, что он жив, я подошла к королю.

Генрих, оставив игру, встал мне навстречу и его первые слова удивили меня. Я поняла, что он не ожидал меня увидеть, но искренне обрадовался и предложил разыграть с ним шахматную партию после игры с Отто. Я под каким-то предлогом вежливо отказалась и пошла к мужу.

Ангелика увидела меня первой. Она тотчас отклонилась от Герарда и убрала руку с его руки. Муж если и был удивлён, то вида не показал. Я же, натянуто улыбаясь, завела с герцогиней светскую беседу, незаметно осматриваясь и гадая, кому понадобилось вызвать меня сюда. Зачем — было уж слишком очевидно.

Я не видела Ангелику года четыре и знала, что она несколько месяцев назад вернулась в Алем из Сицилии с маленьким сыном, которого родила от престарелого супруга ещё перед отъездом отсюда, и была очень счастлива. Поговаривали, что синеглазый беленький мальчик не походил на черноволосого и смуглокожего островного сицилийского маркграфа, очень ревнивого и воинственного. Герцогиня же похорошела. Роды и средиземноморский климат пошли ей на пользу.

Я вдруг почувствовала себя неуверенно. Мне показалось, что я по сравнению с ней выгляжу ужасно.

Выяснив, что среди придворных её мужа нет, я едва сдержала себя, чтобы не продолжить с ней беседу и выспросить подробности. Вместо этого я попросила Герарда проводить меня к выходу. Всё это время он молчал и не спускал с меня тяжёлого взгляда.

Стоило нам выйти в коридор, как он затянул меня в первый попавшийся тёмный боковой проход и, прижав к стене, стал выяснять причину моего появления. Мне же не хватало воздуха. Как оказалось, он сказал Генриху, что я больна и поэтому не смогла прийти. А я заявилась — так некстати! — с румянцем во всю щёку и горящим взором.

Он обвинил меня в слежке за ним, не дав вставить и слова. Я успела сказать лишь о гонце. Герард меня не слышал — он был взбешён. Позже он убедится, что действительно был гонец и попытается выяснить его имя. Но это будет потом, а тогда я замолчала, сдерживая его напор. Я боялась… Боялась, что он изменил мне. Изменил давно и изменяет сейчас. Предположила, что сын у Ангелики может быть от него. Мне вдруг захотелось увидеть этого мальчика и убедиться во всём самой, и я знала, что никогда этого не сделаю.

Я всё понимала: кто-то специально подстроил мой приход, и от этого было больнее вдвойне. Если бы я смогла понять, чего хотят интриганы — убрать с дороги Герарда или меня — мне стало бы легче. Мы бы нашли решение проблемы.

Муж, видя, что я молчу и не сопротивляюсь, успокоился. Он не остался у короля и крепко держал меня под локоть, будто я собиралась сбежать. Всю дорогу до дома мы молчали, и меня душили слёзы. Я, как дура, бросилась в палатинат, чтобы, если потребуется, умереть рядом с ним, а что получила взамен?

Он солгал королю. Почему?

Я никогда не думала, что мне будет так невыносимо больно.

Я уже успела забыть, что такое недоверие и недомолвки. Меня распирало от желания вывалить на него все свои сомнения и открыто обвинить в измене, пусть ничем не подкреплённой. Хотелось его уязвить, сделать больно, как сейчас было больно мне.

Когда мы поднимались на крыльцо, я спросила его, зачем он солгал Генриху. Он промолчал.

Впервые за много лет мы спали отдельно, а рано утром он пришёл ко мне и сказал: «Таша, ты никуда не уедешь». Убедившись, что я его слышу, он ушёл, оставив меня со моими сомнениями.

Как хорошо он меня знает! Я всю ночь не спала. Я хотела забрать детей и уехать к сестре. Оттуда поехать в Бригах и спуститься в этот чёртов подвал. Постоять у решётки и вернуть утраченное равновесие.

Только там я понимала, где моё истинное место. Там, где дети. Их я не могла забрать с собой, а жизни без них не представляла. Они намертво приковали меня к этому времени. Да и свой выбор я сделала давно. Если бы в моей жизни не стало Герарда, я бы смогла это пережить. Тяжело, болезненно, но пережила бы, смирилась. А вот без детей…

Так уже было, когда ушёл Шамси.

Я помню, как стояла у решётки, зарёванная и опустошённая, бессмысленно глядя на ступеньки, обнажающиеся от чёрной воды, быстро уходящей в никуда. Я видела мокрую крысу, прыгающую по этим ступенькам с большой рыбиной в пасти, и её вид впервые не вызвал во мне брезгливости.

Уход эксиленца стал для меня неожиданным минутным прозрением, когда мне показалось, что я выбрала не того мужчину. И его уход я пережила тяжело. Часто вспоминаю о нём и гадаю, что с ним стало в новом для него мире? Жив ли он? Нашёл ли то, что искал? Вернётся ли? Ведь Яробор смог вернуться, значит, и Шамси сможет. Он бы в два счёта разогнал тучи, которые нависли над моей семьёй. Он бы нашёл интриганов.

Мне хочется, чтобы он вернулся».

Читать дальше Ольга уже не могла. Резь в глазах усилилась. Через призму слёз буквы — и так едва различимые — слились в сплошной размытый голубой поток. Он закручивался в спираль, беснуясь и издеваясь.

Она сняла нагар со свечей и закинула в камин два последних полена. Налив на руку воды из кувшина, побрызгала на лицо, омыла уставшие глаза. Набросила на зябнущие плечи шаль и вернулась к пюпитру. Вертела в руках обёртку от шоколада и подавленность пфальцграфини передавалась ей. Она будто видела женщину перед собой, чувствовала её сомнения, боль.

— Шэйла?

От неожиданности Ольга вздрогнула. В библиотеку вошёл граф Малгри.