Чужие степи – часть девятая

Глава 10

Еще несколько часов ушло на то, чтобы окончательно запрятать трофеи вглубь чащи, замаскировав свежие следы. Связались со станицей, доложили обстановку. Оттуда пообещали прислать несколько грузовиков кружным, дальним путём — ждать минимум до вечера. Наступила вынужденная пауза, время тянулось медленно и тревожно.

Именно в этой гнетущей тишине ожидания мысли снова, с неотвратимой силой, вернулись к сыну. Ванька. Каждая минута промедления могла стать для него последней. «Если не сейчас, то уже никогда», — гвоздём засело в мозгу. План, безумный и отчаянный, начал вызревать в глубине сознания, но не хватало последней детали, спускового крючка.

Её предоставил Семеныч. Проходя мимо с котелком в руках, он кивнул мне, и намекая на форму (а я так и щеголял в майорских погонах) с усталой усмешкой бросил:

— Ну что, герр майор, продолжаем службу фюреру?

Обычная шутка. Но фраза «герр майор» прозвучала как щелчок. Майор. Форма майора. Офицер. Их не бросают. Их эвакуируют в первую очередь.

Я нашёл Олега у ручья. Отвёл в сторону, подальше от чужих ушей.

— Слушай. Есть план.

Олег вытер губы, изучая моё лицо. В его взгляде не было удивления, только привычная готовность к худшему.

— Говори.

— Нужно найти небольшую группу немцев. Патруль, пост, маленький лагерь. Уничтожить. А меня оставить там. Контуженного. Говорить не могу, не слышу, руки трясутся. В этой форме, — я указал на гимнастерку, — на дороге не оставят.

Олег слушал, не перебивая.

— Самоубийство, — тихо констатировал он, но не как возражение, а как факт.

— Возможно. Но это шанс. Единственный. Я изнутри увижу, как там всё устроено. Где содержат, как охраняют. Может, даже смогу найти его. А когда начнётся и они полезут на станицу, «подсоблю» по возможности.

— А если они тебя опознают?

— Как? Я — майор, который не может назвать даже своего имени. Контузия тяжёлая, шок. Они будут лечить, а не допрашивать. Пока не приду в себя. А когда приду… уже будет поздно.

Олег долго смотрел куда-то в сторону леса, перемалывая информацию.

— И как группу искать? И где? Если переборщить — нас самих перетопчут.

— Ищем то, что по силам. Снимаем тихо, потом шумим, оставляем следы. Я — в стороне, в «бессознанке». Оружие рядом валяется. Всё должно выглядеть так, будто я чудом выжил.

Олег тяжело вздохнул, потер переносицу.

— Допустим. Но это нужно делать чисто. И быстро. Пока грузовики не пришли, пока немцы не начали масштабные поиски баржи. И группа нужна очень маленькая. Риск немыслимый.

— Ладно, — сказал я. — Тогда не будем искать живых. Возьмем тех, кто уже готов. Трупы мотоциклистов с того места. Перевозим ближе к их лагерю, разыгрываем ту же сцену.

Олег медленно покачал головой.

— Не пройдёт. Тела несвежие. Любой фриц, даже самый тупой, отличит вчерашнюю смерть от сегодняшней. Цвет кожи, глаза, запах.

Наступила короткая пауза.

— Тогда пленные, — услышал я свой собственный голос. — Те двое. Переодеваем в мотоциклетную форму. На месте делаем всё… свежим.

Олег поднял на меня глаза. В них не было ни ужаса, ни протеста. Только холодная, почти математическая оценка.

— Пленных, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И прямо там их грохнем? — спросил он, и это был не вопрос о морали, а уточнение тактики, как если бы речь шла о выборе типа гранаты.

— Да. Чтобы было похоже на засаду. Всё будет горячим. Изуродованным. Никто не станет вглядываться.

Олег молчал, смотря куда-то поверх моего плеча, в сторону лагеря, где сидели пленные. Потом его челюсть напряглась, и он коротко, почти невесомо, кивнул.

— Делаем.

Не откладывая, собрали минимальную группу: я, Олег и пара проверенных парней.

Двоих пленных — старшего унтера и молодого солдата — вывели из-под навеса. Им не объясняли ничего. Приказали снять свою форму и надеть чёрные кожаные куртки и краги, снятые с убитых накануне мотоциклистов. Немцы молча повиновались, их лица под палящим солнцем были землистыми и пустыми.

Три мотоцикла ждали, раскалённые на солнце. Два с колясками и один без коляски. В одну коляску, покрепче привязав, затолкали пленных. Во вторую, с бо́льшим расчётом на вес, аккуратно уложили разобранный миномёт и несколько мин в отдельном ящике — договаривались, что после того, как немцы заберут «раненого майора», группа откроет огонь по лагерю, создавая видимость партизанской атаки и отвлекая внимание от спектакля.

Я сел за руль «Цундаппа» с пленными, Олег повёл второй мотоцикл с миномётом. Парни на одиночке выдвинулись вперед для прикрытия и разведки.

Двадцать километров по дневной степи были своего рода пыткой. Постоянная угроза быть замеченным на открытом пространстве. Мы петляли по высохшим руслам балок, по ложбинам, прижимаясь к редким островкам кустарника. Останавливались для осмотра горизонта в бинокль. Солнце жгло плечи сквозь ткань, пыль въедалась в потное лицо. Пленные молчали, но видно было что они боятся.

Добрались до выбранного места — пологого берега с редкой порослью камыша — уже после полудня. Солнце стояло высоко, бросая короткие, чёрные тени. Работа была быстрой, точной и безжалостной. Пленных освободили от верёвок. Они даже не успели понять, что происходит. Два коротких, сухих хлопка — выстрелы с близкой дистанции. Тела осели на землю, ещё тёплые. Затем, не теряя ни секунды, подложили гранату-«колотушку» с укороченным запалом. Все отбежали, укрылись за складкой местности. Глухой, сдавленный взрыв разорвал тишину степного дня, тут же дали несколько очередей в воздух. Когда дым рассеялся, картина была убедительной: два изуродованных взрывом тела в кожаных куртках, свежие лужи крови, впитывающиеся в сухую землю. Всё выглядело как результат недавней, жестокой засады.

«Цундапп» перевернули на бок, разбросали вокруг снаряжение, вытряхнули все из коляски.

Я подготовился последним. Присев на корточки спиной к реке, достал нож. Лезвие блеснуло на солнце. Глубокий, ровный разрез на предплечье — кровь хлынула обильно, тёплая и алая. Я размазал её по лицу, по воротнику, сделал кровавый отпечаток ладони на груди. Боль помогала сосредоточиться. Лёг в траве в десяти метрах от мотоцикла, в неестественной позе, лицом к небу.

Спектакль завершили еще одной короткой, шумовой фазой: несколько очередей в воздух, ещё одна граната, брошенная в воду, чтобы поднять фонтан брызг. Звуки в дневной тишине прокатились далеко и чисто. Группа на мотоцикле рванула прочь, оставив за собой только пылевой шлейф.

Я лежал, не шевелясь. Солнце слепило через прикрытые веки. Боль в руке пульсировала. Минут через пятнадцать — время тянулось, отмеряемое биением сердца и жаром солнца — с реки донёсся отчётливый гул мотора. Негромкие, но чёткие команды на немецком. Скрип гравия под сапогами.

В поле моего суженного зрения встали тени, перекрыв солнце.

— Hier! Ein Major!

— Die beiden da… total zerrissen. Partisanenmine oder Granate.

Холодные пальцы нащупали сонную артерию.

— Puls schwach, aber regelmäßig.

Кто-то грубо приподнял моё веко. Я закатил зрачки, издал протяжный, бессмысленный стон.

— Schwere Gehirnerschütterung. Splitterwunde am Arm. Sofort zum Lazarett.

Меня подняли и быстро понесли к воде. Ощущение лёгкой качки, затем — твёрдый настил палубы под спиной. На лицо упала тень, и на меня набросили грубое одеяло.

— Halten Sie ihn fest. Wir gehen auf Vollgas.

Мотор катера взревел, борта задрожали. Первая, самая легкая часть плана была выполнена. Теперь я был «тяжелораненым майором», которого везли в немецкий лагерь.

Плыли недолго. Шум мотора сменился резкими командами, скрежетом железа о гальку, и меня снова подняли. Свет, даже сквозь закрытые веки, сменился полумраком. Всё вокруг шумело: рёв дизелей, лязг гусениц, резкие окрики, беготня. Немецкая речь лилась сплошным, неразборчивым потоком, в котором я ловил лишь отдельные обрывки: «…Barke… verschwunden…», «…Alarm… sofort…», «…Kolonne formieren!».

Меня уложили на что-то жёсткое, вероятно, походную койку. Кто-то быстро, почти грубо, разрезал рукав моей гимнастерки вокруг раны, чем-то шипящим обработал её, наложил тугую повязку. Голос врача, усталый и озабоченный:

— Schock. Ruhe. Beobachten.

Ну вот, диагноз поставлен, термин «шок» в переводе не нуждался. Но такое ощущение, что шок не только у меня, весь лагерь гудел как растревоженный улей. Сквозь щели в палатке я видел мелькающие тени, слышал, как солдаты пробегали мимо, грохоча сапогами. Они явно сообразили что у них из-под носа сперли баржу.

Затем, поверх общего шума, врезался новый звук — короткий, свистящий вой. И сразу за ним — глухой, упругий удар где-то на окраине лагеря, за ним второй, чуть ближе. Земля дрогнула. Олег бил, как и договаривались, — неточно, по пустому месту у реки, создавая панику, но не задевая лагеря, где мог оказаться я.

Крики стали отрывистыми, паническими: «Partisanen! Artillerie!» Началась срочная погрузка. Я лежал, изображая глубокий ступор, но внутренне всё сжималось. Мой план работал, но теперь я был внутри этой разгоняющейся машины, над которой не имел никакого контроля.

В палатку ворвался унтер с перекошенным лицом.

— Alle Verwundeten — in die Lastwagen! Sofort! Den Offizier zuerst!

Меня схватили под руки, сдернули с койки и почти понесли наружу, в ослепительный солнечный свет, полный пыли, дыма и хаоса. Перед глазами мелькнула выстраивающаяся колонна: четыре угловатых, серых силуэта Pz IV с длинными стволами, несколько приземистых бронетранспортеров, штук пять тентованных грузовиков. Моторы ревели, разогреваясь.

Меня впихнули в кузов одного из грузовиков, уложив рядом с ящиками, — вероятно, с оружием или боеприпасами. Рядом уложили ещё кого-то, тихо стонавшего. Борт кузова с лязгом захлопнулся, тент опустился, погрузив всё в полумрак, прорезаемый только щелями в брезенте. Грузовик дёрнулся с места, я ударился плечом о ящик. Снаружи нарастал общий рёв двигателей, сливавшийся в один угрожающий гул. Колонна, в которой теперь находился и я, снималась с места, уходя от реки, от миномётного огня, вглубь степи. Первая часть плана — проникновение — завершилась.

Внутри, под рёв моторов и дребезжание кузова, клокотала странная, осторожная радость. Получилось. Чёрт возьми, получилось! Я втиснулся в эту стальную змею, которая ползла сейчас к месту где мог быть сын. Эта мысль была как глоток спирта — жгучий и опасный. Но тут же холодный поток реальности гасил это тепло. Самое сложное впереди. Лагерь, куда мы едем, наверняка не просто палатки у реки. Там будет нормальный врач, фельдшер как минимум. Тот, кто отличит настоящий шок от симуляции, свежую рану от начинающей заживать. Моя рана…

Я осторожно, под видом слабого движения, приподнял голову, осматривая полумрак кузова. Свет из щелей падал на соседа. Немец лет сорока, ефрейтор, лицо бледное, покрытое щетиной. Голова туго перебинтована, из-под повязки на лбу проступало тёмное пятно. Правая рука в самодельной шине из двух палок и ремней лежала на груди. Он тихо стонал в такт тряске, его глаза были закрыты, губы шевелились беззвучно. Раненый, но, похоже, в сознании.

А у меня… Я сосредоточился на ощущениях. Под плотной повязкой на предплечье начинался знакомый, противный зуд. Лёгкое, едва заметное покалывание по краям разреза. Это был сигнал — процесс пошёл, тело делало свою работу, слишком быструю для обычного человека. Такого нельзя было допустить. Вскоре рана могла сойтись так, что любой медик задал бы вопросы.

Под рёв двигателя и стон соседа, я медленно, будто в бреду, пошевелил правой рукой. Пальцы левой, скрытые от глаз, подползли к краю повязки на правом предплечье. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, подсунул указательный и средний палец под бинт, к месту разреза. Боль сразу ожила, яркая и густая. Я нащупал влажные, уже начавшие смыкаться края раны. Без колебаний, упёрся подушечками пальцев и медленно, с постоянным давлением, раздвинул их в стороны. Острая, жгучая боль ударила в мозг, заставив съёжиться. Тёплая струйка крови тут же омыла пальцы. Я поводил ими внутри разреза, убедившись, что свежее повреждение обширно и края не стянутся в ближайшие часы. Только тогда так же медленно убрал руку, прижал её к боку, позволив новой крови пропитать повязку изнутри.

Всё это время моё лицо оставалось расслабленным, глаза закрытыми, дыхание — тяжёлым и прерывистым, как у человека в глубоком шоке. Грузовик подпрыгивал на колдобинах, ящики скрежетали друг о друга. Где-то впереди урчали танковые дизели, задавая темп этому безумному маршу.

Ехали долго. Дребезжание и тряска превратились в монотонный гул, сливающийся с гулом в висках от боли и напряжения. Я провалился в тяжёлую, тревожную дремоту, где образ сына смешивался со вспышками взрывов и рёвом моторов. Проснулся от тишины и неподвижности. Двигатель заглох. Глухой стук — это откинули борт кузова. Резкий дневной свет ударил в лицо сквозь веки.

Меня снова подхватили под мышки и колени, переложили на скрипучие носилки. Неслышно понесли куда-то. Я приоткрыл веки на миллиметр. Проплывал потолок серой армейской палатки, натянутой на деревянный каркас. Потом — резкий поворот, и меня осторожно перекатили с носилок на что-то более мягкое, но всё равно жёсткое: походную койку с одеялом. Подошел врач.

Сквозь узкую щель я разглядел его. Совсем молодой, почти мальчишка, лет двадцати двух, не больше. Но на гимнастерке — погоны фельдфебеля медицинской службы. Лицо нахмуренное, сосредоточенное, с острым, умным взглядом. Он действовал быстро, без суеты. Сначала наклонился, приоткрыл мне веко и посветил в глаз карманным фонариком. Я закатил зрачок, продолжая дышать ровно и поверхностно. Пальцы врача ощупали шею, проверяя пульс, потом перешли к голове, осторожно ощупывая череп, ища гематомы или вмятины. Он говорил что-то тихо, отрывисто, обращаясь, видимо, к санитару. Я ловил четкие, но бессмысленные для меня обрывки:

— … keine Fraktur… Pupillenreaktion schwach… Schockzustand…

Потом он взял мою правую руку — ту которую я «ранил». Осторожно, но решительно разрезал ножницами пропитанный кровью рукав и повязку. Воздух коснулся раны холодным прикосновением. Врач замер на секунду, изучая повреждение. Я внутренне напрягся. Но он лишь тихо щёлкнул языком, что-то пробормотал про «glatter Schnitt… tief, aber sauber…», и начал обрабатывать рану заново, с какой-то холодной, методичной аккуратностью. Жгло невыносимо, но я не дрогнул. Перевязав руку, он откинулся и позвал кого-то:

— Schwester!

Подошла девушка. В точно такой же серой полевой форме, но на ней она сидела иначе. Лет двадцати пяти. Лицо не красотки в привычном смысле, а скорее строгой, сосредоточенной привлекательности — высокие скулы, прямой нос, тёмные брови, собранные в тугой пучок пепельные волосы. Глаза были серыми и очень внимательными. Она молча выслушала короткие указания врача, кивнула и повернулась ко мне с небольшим металлическим подносом.

Я увидел шприцы. Она набрала лекарства из ампул, её движения были точными и быстрыми. Ни слова, ни улыбки. Профессиональная отстранённость. Первый укол — в плечо, чуть ниже погона. Острая, но терпимая боль. Второй — следом. После третьего, сделанного с таким же бесстрастным выражением лица, в тело начало медленно вползать странное тепло, а потом и тяжесть. Мысли гасли, я почувствовал, как контроль над собой ускользает. Попытался внутренне сопротивляться, но лекарства делали своё дело. Веки налились свинцом. Последнее, что я увидел, — это спина молодого фельдфебеля, отходящего к следующей койке, и профиль медсестры, уже поворачивающейся ко мне, чтобы поправить одеяло. Потом сознание сползло в тёмную, бездонную яму.