Чужие степи – часть девятая

Глава 14

Я долго молчал. Потом мозг, отчаянно ища хоть какую-то логическую нестыковку в этом кошмарном плане, нащупал слабое место.

— У вас же есть связи, — начал я медленно. — Контакты с другими анклавами. Евреи, к примеру. У них тоже есть женщины. Цивилизованные, по-своему. Или арабы те же — они ведь тоже не местные дикари. Почему не они?

Капитан Вебер усмехнулся с откровенной брезгливостью.

— Вы предлагаете мне, немецкому офицеру, носителю чистой крови, зачать ребенка от еврейки? Или от арабки? — Его голос через переводчика звучал резко. — Это не просто смешно. Это противоречит всем принципам.

Я сделал вид, что просто не понимаю.

— Вы же сами сказали — вам нужны цивилизованные женщины, способные воспитать. Они подходят под это описание. Или ваша теория не столь… всеобъемлюща?

Капитан посмотрел на меня с холодной, безжалостной серьезностью. Он отложил сигару, и его пальцы снова сложились в домик.

— Во-первых, они не подходят. Ни генетически, ни культурно. Это другой тип человека. Воспринимайте это как иной биологический вид. Нам такое потомство не нужно.

Он сделал паузу и продолжил уже более размеренно, с ледяным спокойствием:

— Во-вторых, вы переоцениваете их доступность и качество. Да, есть анклавы, есть даже целый еврейский городок. Но среди тех женщин… значительная часть безъязыкие.

Я нахмурился, вспоминая Росицу, и уточнил, сделав вид что не понял.

— Безъязыкие? В каком смысле?

— В самом прямом, — ответил он, и в его глазах не было ни тени сожаления, лишь констатация факта. — У многих из них язык… удален. Вырезан. Обычная практика в тех местах для укрощения строптивых или в рамках их местных суеверий. Они немы. Буквально. А остальные… — он презрительно сморщился, — безъязыки в ином смысле. У них нет «языка». Языка Гёте, Шиллера, языка философии и высокой поэзии. Их речь — это жаргон базара и гетто, смесь наречий. Они не могут передать ничего, кроме примитивных понятий. Какую культуру, какие ценности передаст такая мать? Или та, чей язык способен лишь на подсчет монет и торговый торг? Она не сможет спеть ребенку колыбельную на правильном языке, не прочтет ему сказку братьев Гримм в оригинале, не объяснит принципы долга и чести в понятных, чистых терминах. Она родит сироту даже при живом отце. А нам нужна преемственность. Цепь, звено в звено. От отца — кровь и дух, от матери — язык, культура, уют. Ваши женщины, при всей их… отсталости, — он почти что раздраженно махнул рукой, — все же говорят на человеческом языке. У них есть представление о мире, который хоть как-то соотносится с нашим. Они — пригодный материал.

Он выдержал паузу, давая мне осознать всю глубину его расчета.

— Остальное шлак. Негодные сосуды. Нам нужны матери, а не инкубаторы с убогой начинкой. И уж тем более не немые куклы.

Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал отстраненным, как у инженера, закончившего объяснение очевидного дефекта в чертежах. В его системе координат всё было расставлено по полочкам: физическое уродство, культурная ущербность — всё это делало материал непригодным. А станица, со своими женщинами, оказывалась уникальным, ценным ресурсом. Его безумие было системным, выверенным и от этого — абсолютно непробиваемым. Любая попытка апеллировать к человечности натыкалась на ледяную стену его расовой гигиены и утилитарной логики.

Капитан долго молчал, его ледяной взгляд, казалось, взвешивал каждую деталь нашего разговора, оценивая добытую информацию. Наконец он спросил через переводчика:

— Еще кофе?

Я покачал головой, отодвинув пустую кружку. Кофе был выпит, сигара потухла. Тонкая завеса псевдо-философской беседы испарилась без остатка.

Капитан Вебер кивнул, поднялся со стула. Он потянулся, похлопал себя по бедрам, расправляя невидимые складки на безупречном кителе. Движения были энергичными, деловитыми. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах не осталось и тени размышляющего собеседника. Была только холодная, цепкая сосредоточенность следователя, переходящего к сути.

— Тогда продолжим наше общение в другом ключе, — заявил он, и переводчик дословно передал его слова ровным тоном. — Вы, господин полковник, проделали долгий путь. Рискуя жизнью, надев нашу форму. Это говорит о многом. О важности цели. И, несомненно, о хорошем знании местности и… объектов на ней.

Он сделал паузу, давая мне осознать направление.

— Вы ведь в курсе расположения укреплений станицы? Её слабых мест? Где расставлены пулеметы, где окопы полного профиля, а где — наскоро отрытые ячейки? Где можно подойти незамеченным? — Его вопросы сыпались один за другим, как удары метронома. — Возможно вы даже жили в ней. Вы знаете её как свои пять пальцев.

Я сидел, глядя на его выглаженные брюки. Мозг лихорадочно работал. Полное молчание было бы глупо — оно подтвердило бы, что я знаю, но не хочу говорить, и тогда в ход снова пошли бы иные «аргументы». Врать сходу, без подготовки, было чревато провалом — они наверняка уже имели какую-то разведку, донесения лазутчиков или аэрофотоснимки. Мою ложь могли проверить и раскрыть мгновенно.

— Знание… — начал я медленно, растягивая время, — это одно. Актуальность знания — другое. Я был там несколько месяцев назад. За это время многое могло измениться. Вы же сами понимаете, капитан, в условиях угрозы укрепления совершенствуются ежедневно.

Я пытался создать пространство для маневра, для неточных ответов. Но Вебер не купился.

— Естественно, — парировал он. — Поэтому нам и нужен взгляд изнутри. Тот, кто понимает саму логику обороны. Где «не могли» изменить, а где «обязаны были» усилить.

— Вы хотите, чтобы я предал своих?

— Я хочу избежать ненужного кровопролития, — ответил он с той же ледяной прямотой. — Штурм будет стоить жизней с обеих сторон. Ваших — больше. И среди них могут быть… ценные для вас и для нас люди. Мы возьмем станицу в любом случае. Это вопрос времени и цены. Вы можете эту цену снизить. Для своих. Или увеличить. Выбор за вами. Но сначала — информация. Начните с общего расположения основных узлов обороны.

Он кивнул переводчику, и тот достал из планшета чистый лист бумаги и карандаш, положив их передо мной.

По своему толкуя мое молчание, капитан Вебер сменил тактику. Жесткость в его взгляде смягчилась, подернулась тонким слоем якобы понимания. Он снова сел, но уже не напротив, а чуть боком, как соучастник.

— Я понимаю ваши колебания, — заговорил он через переводчика, и в его голосе впервые появились оттенки чего-то, что можно было принять за искренность, если не знать сути. — Честь. Долг. Это правильные понятия. Но есть понятия выше. Семья. Кровь. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Мы не варвары. Мы строим порядок. И в порядке есть место для… лояльности. Для договоренностей.

Он облокотился на стол, сблизив дистанцию.

— Давайте говорить откровенно. Если у вас там семья — жена, дети, родители — их мы не тронем. Они получат статус… особых переселенцев. Неприкосновенных. Если у вас есть друзья, соседи, за которых вы готовы поручиться — они тоже будут вычеркнуты из списков. Мы дадим вам бумагу, печать. Вы сами составите список. До пятидесяти человек. — Он произнес эту цифру, как будто делал царский подарок. — Пятьдесят жизней в обмен на схему, которая в любом случае станет нашей через пару дней. Вы не предаете. Вы спасаете. Спасаете тех, кто вам дорог, от ужаса штурма, от хаоса, который всегда сопровождает войну. Решайтесь, господин полковник. Это разумный компромисс. Ваш долг перед семьей выше долга перед… обреченным гарнизоном.

Это было гениально и мерзко. Он предлагал не просто сделку. Он предлагал мне стать соавтором их зверств. Выбрать, кто будет жить, а кто умрет. Он превращал потенциальное предательство в акт милосердия, в тяжелое, но благородное решение. И самое страшное — это работало. В темном уголке сознания вспыхнула гнусная, спасительная искра. Девочки, Аня. Сын если он еще жив. Соглашусь, возможно увижу его прямо сейчас. Олег, Леонид, Семеныч, Саня, дядя Саша и еще и еще и еще…

— Как я могу этому поверить? — выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло, выдавая внутреннюю борьбу. — Ваше слово? Печать? Что они стоят, если вы строите мир «без лишних условностей»?

Капитан Вебер не смутился. Он даже слегка улыбнулся, как учитель, довольный толковым вопросом ученика.

— Вы правы. Слово в пустоте ничего не стоит. Но мы не в пустоте. Мы строим государство. А государству нужны законы и репутация. Нарушив слово, данное вам публично, перед офицерами, — он кивнул в сторону своего подручного и переводчика, — я подорву доверие не только к себе, но и к принципам нового порядка. Мне это не нужно. Вы для меня ценны не только как источник информации. Вы можете стать… наглядным примером. Офицером, увидевшим свет разума и перешедшим на сторону прогресса ради спасения своих близких. Это мощный символ. Ваша жизнь и жизнь ваших людей — часть этого символа. Я в них инвестирую. Вы мне верите? Нет. Но вы можете поверить в логику. В мою выгоду. А моя выгода — в том, чтобы вы и ваши люди жили и демонстрировали правильность моего выбора.

Он говорил убедительно. Слишком убедительно. Его логика была железной, как броня его танков. Он предлагал не спасение, а сделку. И в этой сделке я был уже не просто пленным, а активом. Это было почти хуже пыток. Пытки можно было перетерпеть. А здесь предлагали искусительную возможность пасть, возведя свое падение в ранг стратегического выбора.

Капитан Вебер ждал долго, но его терпение всё же иссякло. Он постучал костяшками пальцев по столу.

— Время, господин полковник, — напомнил он через переводчика.

— Нет, — сказал я тихо, поднимая на него взгляд.

Переводчик перевел. Капитан Вебер не изменился в лице, только его бледные глаза сузились. Он не ожидал прямого отказа после всей игры в кофе и философию.

Он замолчал.

— Что ж… — наконец произнес он. — Как бы там ни было, я уважаю ваш выбор. Солдатская честь. Но вы не оставляете мне другого выхода.

Я криво усмехнулся.

— Будете пытать?

Капитан Вебер покачал головой. В его глазах не было гнева, лишь холодное разочарование.

— Нет. Физическая боль — инструмент грубый, я помню что с вами он не работает. У меня есть кое-что… получше. Нагляднее.

Он резко бросил пару фраз на немецком солдатам у входа. Те вышли. Через пару минут за пологом послышались шаги, и солдаты втолкнули внутрь двоих.

Пленные. Молодые парни, оба в грязной, рваной одежде — темных штанах и рубахах. Они едва держались на ногах. Но одного я узнал сразу, даже с опухшим, избитым лицом. Эдик. Значит я не ошибся, заметив его за колючей проволокой.

И вот он стоял здесь, в трех шагах от меня. Его взгляд, тусклый и потерянный, скользнул по моему лицу, по немецкой форме, по погонам майора. В его единственном зрячем глазу не вспыхнуло ничего — ни надежды, ни ненависти. Только пустота. Он не узнал меня. Он видел немецкого офицера. Еще одного врага.

Капитан Вебер внимательно наблюдал за моим лицом, вылавливая малейшую реакцию. Потом он кивнул в сторону Эдика и спросил у переводчика. Тот перевел, обращаясь ко мне:

— Капитан интересуется: вы знаете этого человека? Он из местных, захвачен при попытке диверсии. Молчит, как рыба. Но мы думаем, он что-то знает о станице.

Я сидел, не двигаясь. Он не знал о сыне. Но он нашел другую приманку. Эдик был крючком.

— Никогда не видел, — равнодушно сказал я, глядя поверх головы Эдика. — Что с ним?

Капитан Вебер усмехнулся.

— Пока ничего. Он — пример. Пример того, что происходит с теми, кто не идет на разумный диалог. — Он сделал паузу. — Но он же и возможность. Для вас.

— Какая возможность? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Возможность проявить милосердие. Контролируемо. — Вебер откинулся на стул. — Вы отказываетесь дать информацию, чтобы спасти абстрактных многих. Хорошо. Давайте начнем с малого. Спасите одного. Скажите мне что-нибудь, что не критично для обороны станицы, но убедит меня в вашей… доброй воле. И этого парня мы не тронем. Отправим обратно в барак, дадим хлеба. Один ваш вздох — и его ночь станет чуть легче. Вы ведь видите, в каком он состоянии.

Это был новый виток игры. Гениальный и подлый. Он не требовал всего и сразу. Он предлагал вступить на скользкий путь маленькими шагами. Спасти одного, почувствовать власть над судьбой, ощутить себя благодетелем. А потом будет следующий шаг. И следующий. Он размывал принципы не ударом, а каплей.

Я посмотрел на Эдика. Тот стоял, опустив голову, и мелко дрожал. Он не просил о помощи. Он, наверное, уже ничего не ждал.

— Что вы хотите услышать? — спросил я, и мой голос прозвучал устало.

— Что-нибудь простое, — сказал Вебер через переводчика, и в его глазах вспыхнул азарт. Он чувствовал, что я дрогнул. — Например… сколько в станице колодцев? Или где находится дом старосты? Мелочь. В обмен на его спокойную ночь.

Он указывал на Эдика. На живого, избитого человека, который стал разменной монетой в нашей игре. И я понимал, что это только начало. Стоит мне назвать число колодцев, и в следующий раз он попросит что-то посерьезнее. А отказываться будет уже тяжелее, потому что за отказом последует не моя боль, а чья-то чужая, конкретная мука. Спасти одного, чтобы предать всех? Это была не ступенька, это была пропасть.

— Нет, — выдохнул я, и это было не просто слово, а плевок в его рациональный, безупречный мир. — Ни черта ты от меня не получишь.

Капитан Вебер не дрогнул. Ни один мускул не шевельнулся на его каменном лице. Он просто вздохнул, как человек, уставший от упрямства глупой машины. Не сказав больше ни слова, он плавным, отработанным движением расстегнул кобуру, достал «Вальтер» — и, не целясь, почти не глядя, выстрелил.

Хлопок в замкнутом пространстве палатки был оглушительным и приглушенным одновременно. Эдик даже не дернулся. Он просто осел, как подкошенный, и рухнул на пол. Тонкая струйка крови тут же растеклась по земляному полу, впитываясь в пыль.

Время остановилось. Звук выстрела всё ещё стоял в ушах, смешиваясь с бешеным стуком собственного сердца. А потом все внутри взорвалось белым, неистовым пламенем. Разум отключился.

Я не думал об автоматах. Не думал ни о чем. Цель была одна — добраться до него, впиться пальцами в это спокойное лицо, разорвать.

Я не добежал. Жесткий удар прикладом в грудь остановил и вывернул дыхание. Потом еще один — по ногам. Я рухнул, и тут же на меня навалились, придавили к полу, холодные стволы уперлись в затылок, в висок, в спину. Я рычал, пытался вырваться, но силы были не равны.

Капитан Вебер даже не отодвинулся. Он сидел всё на том же стуле, аккуратно положив дымящийся пистолет на стол. Он посмотрел не на меня, а на тело Эдика, как будто проверяя результат. Потом взглянул на часы.

— Bitte, beruhigen Sie den Herrn Oberst, — сказал он спокойно.

Затем он перевел взгляд на меня и уже через переводчика продолжил, и оба голоса звучали так же ровно и бесстрастно, как если бы он комментировал погоду:

— Господин капитан говорит что у вас интересная реакция, а значит, связь все-таки есть. Просто не та, на которую он рассчитывал…

Капитан посмотрел на меня сверху вниз. В его ледяных глазах не было ни злорадства, ни гнева. Лишь холодный, аналитический интерес.

— Zurück in den Lazarett. Morgen geht es weiter. Jetzt haben wir einen neuen Ansatzpunkt, — произнес он четко, и слова переводчика наложились на его речь, как эхо: — Сейчас вас отведут обратно в лазарет, допрос будет продолжен позже.

Меня грубо подняли с пола. Я больше не сопротивлялся, молча глядя на темное пятно на полу, на бездыханного Эдика в рваной рубахе. Так хорошо продуманный план катился куда-то совсем не туда.