Чужие степи – часть девятая

Глава 16

Разумеется я шел обратно не как жертва, идущая на заклание, а как диверсант, возвращающийся на задание. Пилотка, автомат на плече, гимнастерка с майорскими погонами — идеальный камуфляж для этих последних минут. Мыслей о смерти не было. Было холодное, ясное понимание алгоритма: устроить шум, как можно больше шума, и принять неизбежное. А потом… потом будет больно, темно и долго. Но не навсегда.

Часовой у ближайшего поста увидел мою форму, вытянулся. Я подошел ближе, будто что-то спросить, и в последний момент, когда он расслабился, ударил ему каблуком в колено. Пока он падал с гримасой боли и непонимания, я перехватил его голову и резко провернул. Звук хруста был приглушен каской. Быстро обыскал: две гранаты на ремне, еще один магазин к MP-40. Идеально.

Теперь у меня был план точнее. Сначала — максимальный шок. Цель номер один: точка, где шум вызовет цепную реакцию. Ближайшей подходящей под данные условия была группа солдат, собиравшихся у походной кухни с котелками.

Не сбавляя шага, я выдернул чеку одной гранаты, выждал две секунды и швырнул ее не в людей, а прямо в огромный котел с кипящей похлебкой, стоявший на железной печурке.

Эффект превзошел ожидания.

Оглушительный взрыв разорвал котел. Кипяток, клочья капусты и металла обрушились на собравшихся. Вопли боли и ужаса прорезали утреннюю серость и тут же завыла сирена. Идеально. Началось.

Я уже бежал дальше, вдоль ряда бронетранспортеров. Солдаты выскакивали из палаток, кричали. Никто не понимал, что происходит. Атака? Диверсия? Артналет?

Следующую гранату я отправил под днище грузовика с бочками — по тому, как они стояли, я предположил, что там горючее. Не ошибся. Взрыв был не таким громким, но зато яркая оранжевая вспышка и взметнувшийся столб черного дыма указали всем на «очаг пожара». Крики «Feuer!» добавили в хаос новую, живописную ноту.

Я спрыгнул с бронетранспортера и дал длинную очередь из автомата по штабным палаткам. Не столько чтобы попасть, сколько чтобы обозначить новое направление «угрозы».

И тут, сквозь какофонию сирен, взрывов и криков, я уловил другой звук. Далекий, цепкий, натужный в первые секунды, а затем набирающий силу и уверенность — рокот мотоциклетного двигателя. Он врезался в общий гул, стал его частью, как и было рассчитано.

Я продолжил движение, ощущая себя вирусом внутри организма. Суматоха была моей питательной средой. Первым делом — сменить ствол. Возле горящей кухни лежал раненый пулеметчик, судорожно хватавшийся за разорванный осколками живот. Его MG-34 валялся рядом. Я подхватил пулемет, сдернул с пояса умирающего ленту.

Следующая точка — штабная палатка. Но идти прямо было бы глупо. Я рванул в сторону танковой стоянки, уворачиваясь от редких, пока еще беспорядочных выстрелов. Группа солдат, столпившаяся за баррикадой из ящиков, стала идеальной мишенью. Я встал на колено за колесом грузовика, упер приклад «МГ» в плечо и дал длинную очередь. Зацепил двоих, остальные в панике залегли, начав стрелять в мою сторону, но бестолково, неорганизованно.

Пока они вели эту бесполезную перестрелку с колесом, я отполз за борт, пересек проход между машинами и оказался возле «кюбельвагена». На сиденье лежал карабин 98k и полупустая гранатная сумка. Отлично. Я бросил почти пустой пулемет — он сделал свое дело, привлек внимание. Взял карабин, гранаты, и двинулся дальше, к центру хаоса.

Моя новая тактика была проста: пользуясь относительной темнотой, не задерживаться, не ввязываться в бой. Выскочить, создать новый очаг паники, исчезнуть. Я метнул гранату в группу солдат, пытавшихся растащить горящие бочки от склада ГСМ. Взрыв разбросал их, а разлившееся горючее вспыхнуло с новой силой, отрезав целую секцию лагеря стеной огня.

Я уже почти вышел к штабным палаткам, когда понял, что суматоха начинает принимать организованные формы. Офицеры строили солдат в цепи, отправляли группы на прочесывание. Времени оставалось в обрез.

И тут я увидел капитана Вебера. Он стоял у входа в свою палатку, не кричал, не суетился. Его холодное лицо было сосредоточенным, глаза сканировали лагерь, выхватывая закономерности из хаоса. Он видел не отдельные взрывы, а их логику. И его взгляд медленно, неумолимо начал скользить в мою сторону.

Я выстрелил из карабина, не целясь, просто чтобы заставить его и охрану вокруг него нырнуть в укрытие. И побежал вдоль штабного ряда, туда где торчала антенна радиостанции. Если уж шуметь, то по-крупному.

Какой-то немец открыл огонь. Пуля чиркнула по моему ребру, обжигая кожу, но не задев кости. Почти по плану. Я ответил выстрелом с колена, попал ему в ногу, и пока он падал, ворвался внутрь. Два радиста в наушниках обернулись с глазами, полными ужаса. Я не стал тратить время. Ударил прикладом одного, швырнул другого на аппаратуру. Из последней гранаты выдернул чеку, положил под передатчик и выпрыгнул обратно.

Взрыв был громким, но в эти минуты веселье для меня закончились. Когда я выкатился из облака дыма, прямо передо мной, в десяти шагах, стоял капитан Вебер. Его «Вальтер» был направлен мне в грудь. По бокам замерли трое его солдат.

— Ende, — холодно произнес он.

Я медленно поднял руки, карабин упал в пыль. Моя задача была выполнена. Шум стоял оглушительный. Сын должен был быть уже далеко.

Вебер сделал шаг вперед, его глаза горели ледяным торжеством и ненавистью. Он что-то сказал, но я не слушал. Я видел, как его палец ослабевает на спусковом крючке на мгновение, когда он готовится отдать приказ обыскать меня.

Это было то самое мгновение.

Я не стал кидаться на него. Это было бы глупо. Я просто резко, со всей силы, пнул валявшийся у моих ног обгорелый ящик из-под патронов. Он ударил Вебера по ногам. Капитан инстинктивно отпрыгнул, ствол «Вальтера» дрогнул.

Этого было достаточно. Моя рука, все еще поднятая в жесте сдачи, молнией рванулась вниз, к немецкому штыку-ножу на поясе ближайшего солдата. Я выхватил его, и тем же непрерывным движением, вложив в удар вес всего тела, вонзил Веберу под основание ребер, прямо вверх, к сердцу.

Его глаза округлились то ли от боли, то ли от удивления. Как будто математическая формула вдруг дала сбой. Он не выстрелил, только хрипло выдохнул, и его тело начало оседать.

Пули ударили мне в бок, в бедро, сбивая с ног. Я падал, глядя, как капитан Мартин Вебер, архитектор «нового порядка», мертвым грузом валится на пыльную землю своего несостоявшегося царства.

Удар прикладом по голове завершил картину. Тьма накрыла меня, но последней мыслью было не отчаяние, а холодное, четкое удовлетворение.

Тьма отступила ненадолго, кусками, как разорванная плёнка. Сначала в сознание ворвалась боль — тупая, разлитая по всему телу, с особенно яркими, жгучими точками в боку и бедре. Потом — звуки. Уже не хаотичные крики и взрывы, а жёсткие, отрывистые команды. Порядок восстанавливали. Затем — зрение. Я лежал на спине, и надо мной, заслоняя светлеющее небо, склонилось узкое, аристократическое лицо с острым носом и прозрачно-холодными глазами. Полковник фон Штауффенберг.

Он смотрел на меня без ненависти, без гнева. С интересом. Его губы двигались, он что-то говорил ровным, спокойным голосом. Слова были гортанными, отрывистыми, абсолютно непонятными. «…schnell… Ende… kein Spiel mehr…» Я уловил обрывки, но ничего не понимал. Переводчика рядом не было.

Я попытался сфокусировать взгляд на его лице, но веки были свинцовыми. Он наблюдал за этой борьбой, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде холодного уважения, смешанного с досадой. Он кивнул, словно подтвердив себе какую-то мысль. Потом его рука плавно двинулась к кобуре.

Ни страха, ни паники. Только усталое, почти скучное ожидание. Я видел, как его пальцы обхватывают рукоять «Вальтера», слышал лёгкий щелчок снятия с предохранителя. Металл ствола был удивительно холодным, когда он с лёгким нажимом упёр его мне в центр лба.

Наши взгляды встретились. В его — холодная решимость и какая-то странная, ледяная чистота. В моём, думаю, — лишь пустота и полное принятие. Он не стал ничего больше говорить. Просто надавил на спуск.

Вспышка ослепительного белого света не извне, а как будто изнутри черепа. Короткий, оглушительный хлопок, который тут же поглотила наступающая, абсолютная, знакомая тишина.

И снова — чёрное. Без сновидений, без боли, без времени. Просто чёрное. Я знал, что это не конец. Это была лишь ещё одна пауза. Длинная, тёмная и пустая. Но пауза.

Сначала пришло ощущение. Холодная, вязкая тяжесть, давящая на грудь, на ноги, на лицо. Запах. Сладковато-гнилостный, с землистой сыростью. Потом слух. Полная, абсолютная тишина, нарушаемая только шелестом чего-то сухого — то ли трава, то ли ветер.

Я открыл глаза. Над собой увидел тёмный, неровный край. Стену из утрамбованной земли и корней. Я лежал лицом вверх в какой-то яме. И меня завалило.

Инстинктивно я попытался пошевелиться. Тело слушалось с тупой скованностью, как после долгого, тяжёлого сна. Боль от ран ушла, осталась лишь призрачная память о ней. Я упёрся локтями в что-то мягкое и податливое позади, и начал выбираться, отгребая с себя холодную землю и какой-то мусор.

Когда я сел, свесив ноги в углубление, передо мной открылась картина. Неглубокая, наскоро отрытая канава в зарослях чилиги. И она была полна тел.

Я узнал их. Грязные, истёртые рубахи. Босые, исцарапанные ноги. Это были те, кто сидел за колючей проволокой. Пленные. Их скинули сюда, как мусор. Я соскользнул в канаву, осторожно переступая между ними. Лица, обращённые к свинцовому ночному небу, были бледными, восковыми. И на каждом — аккуратная, небольшая входная дырочка в центре лба. Иногда с опалёнными краями. Расстрел. Четкий, методичный, без эмоций. В упор.

Сколько прошло времени? День? Больше? Небо было затянуто сплошными тучами, ни луны, ни звёзд. Вдалеке, в том направлении, где должен был быть лагерь, не было видно ни огней, ни отблесков. Лишь тьма и тишина.

Я выбрался из канавы, отряхивая с одежды комья холодной земли. Моя немецкая гимнастерка была грязной и мокрой. Раны под тканью затянулись, оставив лишь гладкую, новую кожу. Я осмотрелся. Степь. Ночь. Пустота.

Полковник фон Штауффенберг. Это был его почерк. Чистый, рациональный акт. Он нашёл «негодный материал» и ликвидировал его. Устранил переменную. Возможно, после моей «смерти» и побега Ваньки он решил, что эти пленные представляют неконтролируемый риск. Или просто очищал место перед новым этапом своих планов. Неважно. Важен был результат: десятки человек, которые могли жить, лежали в канаве с пулей в мозгу.

Я повернулся лицом в ту сторону, где предположительно находился лагерь, но ничего не увидел. По идее, он мог быть уже свёрнут. Они могли уйти, начав движение к станице. Или просто перенесли стоянку. Мне нужно это выяснить. Я потрогал свой лоб. Там, куда ударила пуля, не было даже шрама. Только гладкая кожа.

Шагнув в темноту, я оставил за спиной немую братскую могилу. Дождь, начинавший накрапывать, смывал с моей гимнастерки грязь и кровь. Я не планировал чего-то грандиозного, отнюдь. Мне нужен был только полковник. Он наверняка думал что игра закончена, мне же хотелось переубедить его в этом.

Долго идти не пришлось, лагерь никуда не делся, но судя по тому что я видел, основная масса техники ушла, правда не вся. На дальнем конце, у въезда, замерли угрюмые силуэты двух танков Pz IV. Возле них теплились огоньки, слышались приглушённые голоса. Кроме них осталось ещё несколько грузовиков, мотоциклы, и с полдюжины палаток, разбросанных теперь более хаотично.

Палатка полковника фон Штауффенберга стояла на своём старом месте. Охраны у входа не было, но я видел неторопливый патруль из двух солдат, обходивший периметр в пятидесяти метрах. Я выждал, пока они скрылись, и бесшумно юркнул внутрь.

Темнота была почти абсолютной, лишь слабый отсвет от тлеющих костров где-то снаружи проникал сквозь брезент. Я проморгался, подождал пока глаза привыкнут к темноте, и смог различить силуэт походной койки. На ней, под одеялом, угадывалась фигура. Я наклонился подходя ближе, но в этот момент фигура резко вздрогнула и перевернулась.

Его глаза блеснули в темноте, широко открытые, его рука рванулась к тумбочке, где лежал пистолет.

Не задумываясь, я нанёс короткий, жёсткий удар кулаком снизу вверх, прямо в челюсть. Удар пришёлся чётко, с глухим, неприятным звуком. Его голова дёрнулась назад, тело на мгновение обмякло, руки беспомощно упали.

Взяв со столика полотенце, я с силой засунул его кляп в рот полковнику, а затем скрутил ремнем за спиной руки.

Выглянув из палатки, убедился, что патруль ещё не вернулся, и взвалив его на плечи, пошел в сторону мотоциклов. Добравшись, уложил тело полковника в коляску, накрыл с головой брезентом, который валялся рядом.

Хотелось есть. Перед тем как двинуться, заскочил к потухшей походной кухне. В чёрном котле ещё тлели угли, а рядом стоял алюминиевый котелок с остывшей кашей.

Я замер у котла, прислушиваясь к ночи. Патруль где-то далеко, доносился лишь смутный гул голосов от танков. А внутри всё горело пустотой. Не голодом — это чувство было куда примитивнее. Это была жгучая, сосущая потребность в топливе. Тело, заново слепленное из ничего, требовало плату за свое воскрешение. Сырость, холод и эта пустота под ребрами были частью счета.

Я сорвал крышку с котелка. Внутри была холодная, слипшаяся серая масса — перловая каша с салом, уже покрытая жирной плёнкой. Без запаха, без вкуса. Просто топливо. Я черпнул горсть прямо рукой, сунул в рот и стал жевать, не отрывая глаз от края палаток, откуда могли вернуться часовые. Глоталось туго, комом, но с каждой горстью по телу разливалась слабая, влажная теплота, как будто в печку подбросили щепок. Я съел всё, до последней крупинки, выскреб пальцами. Потом зачерпнул из лужи дождевой воды, смывая с лица и рук грязь и остатки еды.

Закончив с «трапезой», так же бесшумно я вернулся к мотоциклу, и не задерживаясь, потолкал его прочь от лагеря. Тяжелая машина, отягощенная грузом в коляске, сначала неохотно, а затем послушно покатилась вперед по влажному грунту. Мы двигались под небольшой, но ощутимый уклон, в сторону темной балки, что виднелась впереди. Это облегчало работу.

Я начал считать шаги. Это помогало не думать ни о чем постороннем, только о расстоянии. Метод был прост: я знал среднюю длину своего шага.

Раз, два, три… Колеса мягко шуршали по мокрой траве. Тело в коляске под брезентом не шевелилось. Сорок семь, сорок восемь… Ночь была моим укрытием. Дождь усиливался, превращаясь в ровный, монотонный шум, заглушающий все остальные звуки. Я прислушивался: позади, сквозь шум дождя, доносился лишь редкий, приглушенный смех со стороны танков. Никто не поднимал тревоги.

Сто двадцать, сто двадцать один… Ноги работали автоматически. В горле пересохло, но это была второстепенная деталь. Я сосредоточился на земле под ногами. Уклон то увеличивался, то почти сходил на нет. Я корректировал усилия, то толкая мотоцикл, то почти сдерживая его на спусках. Восемьсот пять… Лагерь скрылся за спиной, поглощенный тьмой и дождем. Теперь вокруг была только сырая, черная степь да редкие кусты, мелькавшие как призраки.

Тысяча триста сорок… Я остановился, переводя дух. По моим расчетам, это был километр. Огляделся. Балка, к которой я направлялся, была уже близко, её темный провал виднелся слева. Отошёл уже достаточно далеко. Звук мотора, даже в ночной тишине, не должен был донестись до лагеря — его поглотили бы дождь, расстояние и рельеф местности.

Я обошёл мотоцикл, приподнял край брезента. Полковник лежал в той же позе, его дыхание под мокрой тканью было медленным и ровным. Оглушение ещё не прошло. Идеально.

Я сел в седло, резко пнул стартер. Двигатель кашлянул раз, другой, и на третий с хриплым, недовольным ревом ожил. Врубив первую передачу, я плавно отпустил сцепление, и «Цундапп», тяжело пыхтя, покатил дальше, уже на своей тяге, увозя нас в глухую, дождливую ночь.