Чужие степи – часть девятая

Глава 23

Я пришёл в себя от холода. Ледяная сырость земли просочилась сквозь сеть и одежду, пробравшись до костей. Голова раскалывалась словно с похмелья. Обрывки видений — угловатые танки, безликие солдаты, лицо Ваньки искаженное ужасом — ещё плавали в сознании, смешиваясь с реальной тьмой.

Я лежал, пытаясь заставить онемевшие пальцы пошевелиться, нащупать острый камень. Мысль о продолжении работы была туманной, далёкой. Сознание сопротивлялось, тело требовало покоя и не хотело двигаться.

А потом свет включили ровно так же, как выключали накануне: один миг — непроглядная чернота, следующий — тот же плоский, безтеневой, серо-бурый свет заполнил пространство. Посёлок возник из небытия сразу и целиком, в тех же деталях: потухший костёр, шалаши, фигуры людей, начинающих двигаться с той же методичной, безразличной плавностью.

Моё пробуждение, судя по всему, тоже было частью их расписания. Я ещё не успел как следует сообразить, как к моему ложу приблизились те же двое подростков. В их движениях не было ни спешки, ни интереса, ни вообще хоть чего-либо. Они просто присели, и их цепкие пальцы принялись развязывать сложные, тугие узлы сети. Не торопясь, но и не мешкая. Они не смотрели на меня. Их лица были пусты, как у кукол.

Волокна, наконец, ослабли. Сеть стянули, скомкали и унесли. Я остался лежать на холодной земле, не в силах сразу пошевелиться. Мышцы отказывались слушаться, суставы скрипели. Я попытался приподняться на локтях — мир поплыл, в висках застучало.

Следом за подростками пришел тот же взрослый мужчина что кормил меня вчера. В руках — та же деревянная чаша, та же длинная ложка. Ничего не изменилось. Он присел на корточки, его глаза скользнули по моему лицу, не задерживаясь, и уставились куда-то в пространство за моим плечом. Ложка, наполненная густой, бурой, дурно пахнущей массой, приблизилась к моим губам.

Вчерашнее отвращение и понимание вспыхнули с новой силой. Я отпрянул, попытался оттолкнуть его руку. Слабость сделала мои движения вялыми, беспомощными. Подростки, стоявшие сзади, даже не пошевелились. Мужчина просто подождал секунду, пока моя рука упадёт, и с холодной, неумолимой настойчивостью автомата, снова поднёс ложку.

Первая ложка. Тот же вкус жирной земли, плесени и сладковатой, обжигающей горечи. Вторая. Третья. Он кормил меня с той же методичностью, пока чаша не опустела ровно наполовину. Ни каплей больше, ни каплей меньше. Ровно та же доза, что и вчера.

Когда он убрал ложку и встал, первое, что я почувствовал, — нарастающую волну тошноты. Я откинулся на спину, глотая воздух, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Следом, как и вчера, пришло тепло. Сначала в желудке, потом разливающееся по всему телу, тяжёлое, обволакивающее. Мысли теряли чёткость. Я видел, как яркие пятна одежд дикарей поплыли и слились в абстрактные узоры. Звуки — их редкие щелкающие голоса, шорох шагов — отдалились, стали приглушёнными.

Они не стали снова связывать меня. Просто оставили лежать там, где я был. Видимо, в их логике обработанный, находящийся под действием зелья пленник не представлял угрозы. Я проваливался в тот же липкий, кошмарный туман, но на этот раз не полностью. Казалось что сознание словно отступило на безопасное расстояние, наблюдая за хаосом в теле со стороны. Тошнота, волны жара, плывущие краски — всё это было, но как будто через слой толстого стекла. Я чувствовал, как тело борется. Не метафорически, а вполне конкретно: желудок судорожно сжимался, пытаясь извергнуть отраву, сердце гнало кровь быстрее, а в голове, сквозь химическую пелену, пробивались остатки мыслей.

Мышление было мутным, как после тяжёлой попойки, но цельным. Я мог складывать мысли в цепочку. «Свет горит. Я лежу. Они меня покормили. Я должен быть в отрубе». Но я не был. Тело вялое, голова тяжелая, но я мог двигать пальцами, мог фокусировать взгляд. И главное — я помнил цель. Помнил зачем я здесь, как тут оказался, и знал что нужно

имитировать глубокий наркотический сон.

Особого труда это не требовало, не двигаясь, я через ресницы наблюдал за посёлком. Картина была точной копией вчерашней: тот же призрачный, плоский свет, тот же костёр, тот же котёл, из которого валил пар. И те же обитатели. Ни одного взрослого мужчины. Только женщины, подростки, дети. Они выполняли свои ритуально-бытовые действия: помешивали варево, чинили сети из чёрного волокна, молча сидели у огня. Никто не подходил ко мне, не проверял. Их программа, видимо, не включала пункт «контроль состояния пленника после кормёжки». Для них я был обработан и отложен до следующего цикла.

Странная, механическая гармония их движений была пугающей. Не было спонтанности, усталости, раздражения. Была эффективность без цели. Они не готовились к чему-то, не радовались, не отдыхали. Они просто «функционировали».

Несколько позже — насколько, я не мог сказать, убаюканный этой однообразностью, в посёлок, со стороны леса, вошли те же пятеро мужчин. Их появление не вызвало никакой реакции у остальных — ни приветствий, ни взглядов. Они просто влились в ландшафт, как шестерёнки, вставшие на свои места. И несли они, как и вчера, трофеи. Двое тащили, согнувшись под тяжестью, огромный ржавый бак — явно от грузовика. Ещё двое волокли странный предмет: раму со вставленными полками, похожую на витрину или стеллаж из магазина. И последний, пятый, на своём плече нёс ещё одну покрышку. Они не обменивались словами, не осматривали добычу. Они выполнили действие «принести», так же молча расселись у огня, и приняв из рук женщин чашки, стали частью общего фона.

Наблюдая за этой безмолвной пантомимой, я чувствовал, как остатки дурмана окончательно отступают. Видимо мой мутировавший организм нашёл в себе ресурсы бороться с их зельем. Освобожденный от сетей, я лежал, стараясь дышать ровно, и мысленно чертил карту: от этого места до края леса — тридцать шагов, потом вправо метров сто, там можно спрятаться на время «ночи». Темнота будет абсолютной, это риск, но и шанс.

Но их планы оказались иными. Мужчины, сидевшие у огня, встали почти одновременно, и как по незримому сигналу направились ко мне. Я зажмурился, изображая полную невменяемость, стараясь «обмякнуть» когда меня схватили за плечи и лодыжки, подняли с земли. Не грубо, но и не бережно — с той же безразличной эффективностью, с какой тащили ржавый бак. Меня уложили на что-то жёстко и понесли.

Я смотрел сквозь щель век. Над головой проплывало серое, безликое небо болотного мира, затем сомкнулись скелеты мёртвых деревьев. Они шли быстро и молча, их дыхание было почти неслышным. Мы двигались вверх, по едва заметному подъёму. Я пытался запомнить путь: вот кривое дерево, похожее на арку, вот камень с белым лишайником в виде глаза… но ландшафт был однообразно-унылым, и вскоре я потерял ориентацию. Время в этом мире текло иначе, но я ощущал, что идём мы долго.

Наконец, они остановились. Меня опустили на землю. Я приоткрыл глаза чуть шире. Мы были на небольшой, абсолютно голой площадке. И в центре её был круг выложенный из камней. Тёмных, отполированных валунов, каждый размером с баранью голову. Место было неестественным, очищенным от грязи, мха и даже той вездесущей чёрной воды.

Меня внесли внутрь круга и положили в самый центр, на сырую глину. Затем мужчины вышли за пределы камней и встали вокруг. Никто не смотрел на меня. Они уставились в пустоту перед собой, и из их глоток вырвался низкий, монотонный вой, лишённый мелодии, почти механический, как гудение трансформатора. Он нарастал и спадал, сливаясь в один пульсирующий, давящий гул.

В какой-то момент вой прекратился так же внезапно, как и начался. Дикари, не глядя друг на друга, развернулись и шагнули в колышущуюся серую пелену на краю круга. Один за другим. Они растворялись в ней беззвучно, будто тая. Последний исчез.

Я ждал. Минуту. Две. Может больше. Потом поднялся, и ежась, — а здесь вдруг стало холодно, подошёл к тому месту, где они исчезли. Марево висело, неподвижное теперь, словно застывшая рябь на воде. Сквозь него проступали смутные тени чего-то высокого и прямого.

Сомнений не было, они открыли очередной портал. Не раздумывая больше, я шагнул вперёд. Воздух ударил в лёгкие — сухой, разреженный, холодный и воняющий застаревшей гарью. Я поднял голову, отплёвываясь от пепла. Света не было. Вернее, он был, но это был свет неживой: тусклое, зеленовато-серое сияние, лившееся с низкого, сплошного потока свинцовых туч. Снежная крупа секла лицо.

А вокруг руины. Бесконечные, укутанные в саван из снега и пепла. Обломки бетонных коробок, скелеты заводских цехов, груды кирпича, из которых торчали чёрные, рваные арматурные рёбра. Всё было тихо, мёртво и неподвижно. Ветер гудел в этом каменном лесу, завывая в пустых глазницах окон.

И тогда я увидел это. Часть обвалившейся стены, почти скрытая сугробом. На ней, несмотря на трещины и сколы, угадывался фрагмент гигантской рекламы. Потускневшие, выцветшие буквы. Знакомый, идиотски жизнерадостный слоган о чём-то вроде «вкуса настоящего лета». А ниже — массивная металлическая рама, в которой когда-то было стекло. Я видел эту рекламу и эту раму сотни раз на въезде в город со стороны трассы.

Это был город, рядом с которой находилась наша станица.

Замерев на какое-то время от неожиданности открытия, я обернулся, посмотрев на мерцающее марево позади, и плотнее закутавшись в куртку, побрёл вглубь города, или того, что от него осталось. Идти было тяжело. Ноги проваливались в снежно-пепловую массу, под ней хрустело и скрипело битое стекло, обломки кирпичей. Руины вставали из серой мглы, как декорации к апокалипсису. Вот скелет пятиэтажки — от неё остался только рваный бетонный торец с зияющими дырами квартир, из которых свисали сосульки, похожие на сталактиты в пещере. Рядом — оплавленный остов машины, вмёрзший в лёд.

И я начал узнавать. Вот этот длинный, низкий бункер с вывернутыми стальными дверями — это был универсам «Восток». Теперь от него осталась лишь половина коробки, заполненная спекшимся мусором и льдом.

Я свернул на то, что когда-то было проспектом. Теперь это была аллея смерти, обставленная по бокам грудами битого бетона, среди которых торчали ржавые остова автомобилей, намертво вмёрзшие в лед. Ветер гулял по этому коридору, завывая в пустотах и принося с собой запах старой, пропитавшей всё гари. Я шёл мимо, и в памяти всплывали другие картины: летний вечер, тот же проспект, заполненный людьми, гудками машин, запахом асфальта и пыли. Теперь — только вой и хруст пепла под ногами.

И школа. Моя школа. Её я узнал не сразу. От трёхэтажного здания осталась лишь часть первого этажа с полуобвалившейся стеной. Кирпичная коробка, пустая и тёмная, заваленная снегом. Я остановился напротив, и сквозь рёв ветра мне вдруг послышался далёкий, призрачный звонок на урок. Смех на перемене. Я стоял, смотря на эту могилу своего детства, и чувствовал, как холод проникает уже не в тело, а куда-то глубже, в самое нутро, вымораживая последние островки чего-то живого внутри.

Именно тогда я впервые отчётливо почувствовал «Это». Помимо леденящего холода, в теле начало разливаться странное, внутреннее тепло. Очень непривычное, словно где-то в глубине тканей включились крошечные, невидимые грелки. Во рту появился стойкий, противный металлический привкус, как будто я грыз ржавый гвоздь. Он не смывался, а лишь усиливался с каждым вдохом ледяного воздуха. Голова, сначала ясная от адреналина, начала слегка пульсировать в висках — глухой, давящей тяжестью, как перед сильной грозой. И глаза — они начали слезиться на ветру, но слёзы были не просто солёными, они щипали, будто в них попала едкая пыль. Я знал эти признаки. Первичные симптомы воздействия радиации. Не смертельные, не мгновенные. Но сигналы. Мой изменённый организм теперь звенел тихой, но отчётливой тревогой, улавливая невидимую ядовитую грязь, въевшуюся в каждый камень, в каждую крупинку пепла этого места.

Я плюнул, пытаясь избавиться от металлического вкуса. Слюна, жёлтая и густая, медленно впитывалась в грязный снег. Мне нужен был обзор. Самым высоким объектом поблизости был торец девятиэтажки. Одна её половина обрушилась, сложившись в гигантскую груду битого камня и торчащих плит перекрытий. Но вторая, та, что смотрела на проспект, ещё стояла. И по её ржавому, облезлому боку, как шрам, тянулась пожарная лестница. До третьего этажа она была сорвана, но выше, судя по силуэту, казалась целой.

Добраться до неё стало отдельным квестом. Пришлось пробираться через завал из обломков, проваливаясь в скрытые снегом ямы, обходя зияющие трещины в земле. Каждый шаг отзывался глухой болью в уже ноющих мышцах. Металлический привкус стал фоном, как шум в ушах. Наконец, я ухватился за ледяную перекладину лестницы. Нижний пролёт действительно висел на честном слове, оторванный от стены. Пришлось лезть по остаткам балкона и карнизу, цепляясь за арматуру, рискуя сорваться в груду острых обломков внизу.

С третьего этажа лестница была более-менее цела, хотя и шаталась под ногами, издавая скрип, который казался невероятно громким в этой гробовой тишине. Я лез, не глядя вниз, сосредоточившись на каждом следующем шаге. Воздух становился ещё холоднее и разреженнее, ветер усиливался, норовя сорвать с хлипких перил. В голове, помимо мыслей о том куда поставить ногу, всплывали обрывки некогда полученных знаний. Тогда, в первый год нашего «попаданства», я перечитал горы старого барахла, в том числе и про это.

«Падение температуры на градус-два за год — ерунда, — пронеслось в голове, пока я перебирался через провалившуюся площадку пятого этажа. 'Год без лета»… голод, мор, но люди выживут. Холод, пробивающий сейчас меня насквозь, был сильнее. Я добрался до седьмого этажа, и ветер уже выл совсем иначе, забираясь под одежду ледяными когтями. Десятилетняя зима. Падение на пятнадцать-двадцать. Снег, лёд, накопление… гибель большинства. Но не всех. Скот в естественных холодильниках… стратегические запасы зерна…

Последние два этажа дались тяжелее всего. Лёгкие горели, в висках стучало, и к металлическому привкусу добавилась лёгкая, но нарастающая тошнота. Я вылез на последнюю площадку, под самую крышу, и прислонился к холодной стене, отдыхая. Потом перегнулся через шаткие перила.

Город лежал передо мной, как труп на вскрытии.

С этой высоты было видно всё, вернее, вся безграничность катастрофы. Город был не просто разрушен, он был стёрт, сглажен. Как будто гигантский раскалённый утюг проехался по нему, а потом всё заморозили. Целые кварталы представляли собой лишь белые, заснеженные поля с тёмными, регулярными буграми — это были этажи домов, сложившихся плитами. Линии бывших улиц угадывались лишь как более узкие провалы между этими буграми. Там и сям торчали одинокие, упрямые остова каркасных зданий. Их чёрные рёбра ржавели на фоне белого безмолвия. Урал, разделявший город на Европу и Азию, просматривался как изогнутый, закованный в серый лёд овраг, берега которого слились с общим хаосом.

На горизонте, там, где должен был быть металлургический комбинат, небо смыкалось с землёй в единой, блёклой, серо-зелёной пелене. Ни единого намёка на жизнь, кроме воющего ветра. Никаких признаков выживших.

Я простоял так несколько минут, впитывая этот вид, этот леденящий душу масштаб тихой смерти. Всё, что я читал, сложилось в единую, безнадёжную картину. Это был не «год без лета». Это было что-то между «десятилетней зимой» и «новым ледниковым периодом». Цивилизация здесь не была отброшена на пятьдесят лет. Она была стёрта. Заморожена и похоронена.

Я в последний раз обвёл взглядом замёрзшее море руин, запоминая это, как запоминают кошмар. Потом развернулся и начал спускаться по скрипучей, ненадёжной лестнице, очень надеясь что портал не закрылся, и я смогу попасть обратно в болотный мир.