Чужие степи – часть девятая

Глава 21

Я упал на колени у самой кромки того мертвого круга, вцепившись пальцами в холодную, выжженную землю. Следы «Цундаппа» Ваньки уходили прямо в центр, в дрожащую, как марево от жары, пустоту, и обрывались. Ровно обрывались, будто мотоцикл растворился в воздухе.

Я поднялся, отряхнул ладони. Запах стоял тот же — сладковатая гниль и озон, как после грозы. Вокруг круга, метрах в пятидесяти, уже кружили твари, двигаясь молча, словно не желая привлекать внимания. Я был готов поклясться, что вот только что их не было, они словно «проявились» из ниоткуда, как пятна на мокрой бумаге. Оружия у меня не было, только старый бинокль в футляре. Автомат я оставил в коляске, не ожидая, что кто-то может подойти незамеченным по гладкой как стол степи, где за версту видно любую движущуюся точку. Страха не было, только холодная констатация факта — сейчас меня сожрут, не посмотрят на мою «бессмертность», просто разорвут на куски. Но твари кружили вокруг, словно не могли или не хотели пересечь невидимую линию, прочерченную между живым миром и этим проклятым пятном. Не очень крупные, чуть больше овчарки, с горбатыми спинами и слишком длинными для их тела лапами, они смотрели на меня желтоватыми, не моргающими глазами и молча перебирали ногами, вздымая мелкую пыль.

Присев там где кончались следы, я попытался рассмотреть сам переход. Глазами — марево, легкая рябь в воздухе, будто над раскаленным асфальтом. На ощупь когда я протянул руку — ничего.

Косясь на тварей, я встал и просто шагнул вперед, следуя по траектории мотоцикла.

И мир перевернулся.

Резко, но тихо. Как будто кто-то натянул на всё вокруг мокрую, грязную ткань. Давление в ушах — как при быстром спуске с горы. Я стоял уже не в степи. Я стоял на краю гнилого, черного болота, заросшего кривыми, мертвыми деревьями с голыми, скрюченными ветвями. Небо было не голубым и не серым — оно висело низко, тяжелым свинцово-бурым одеялом, без единого просвета. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, тусклый и плоский, казалось, не отбрасывающий теней.

А перед моими ботинками — след протектора. Четкий, свежий. Он уходил вглубь этого кошмарного леса, петляя между черных стволов и чавкающих темных луж.

Сын. Он здесь.

Инстинкт кричал бежать вперед, по этому следу, сейчас же. Но опыт, или даже скорее параноидальный инстинкт — заставил застыть. «Ты в неизвестной локации. Разведка. Оцени угрозы. Ты не знаешь правил этого места».

Я резко обернулся, чтобы посмотреть, откуда пришел. Там, где должна была быть степь и твари, висела такая же стена искривленных деревьев. Но между ними — легкая рябь в воздухе.

Без долгих раздумий, не отрывая взгляда от следа Ваньки, я сделал шаг назад. Наступил на какой-то скользкий корень, запнулся, и рухнул на бок, автоматически пригнув голову.

И снова — тот едва уловимый сдвиг в восприятии. Давление в ушах. Я лежал на теплой земле, в своем мире. Над головой — привычное серое, но живое небо. Рядом всё те же твари.

Я вскочил. Пятно с его дрожащим маревом было передо мной. Следы Ваньки обрывались упираясь в него. Я только что был там и вернулся.

Мысль работала с холодной, почти машинной скоростью. Линия. Граница. Порог. Шагнул в одну сторону — оказался там. Шагнул в обратную — вернулся сюда.

Я подошел к самой границе марева, поставил левый ботинок на «ту» сторону. Нога оказалась в холодной болотной жиже. Правый остался на теплой степной почве. Абсурдное, разрывающее мозг ощущение. Два разных мира одновременно под ногами.

Я отдернул левую ногу обратно. Ботинок был мокрым, с прилипшей черной грязью того мира.

Теперь — чистая проверка. Я встал прямо перед невидимой линией, нарисованной в уме между двумя реальностями. Вдох. Шаг вперед.

Холод. Влажность. Мрак болота. Вижу свой только что оставленный след на глине. Поворачиваюсь. Вижу рябь «двери». Шаг назад.

Тепло. Свет. Степь. Шаг вперед. Болото. Шаг назад. Степь.

Я проделал это пять раз. Быстро, без паузы. Как солдат, отрабатывающий вхождение в зону поражения и отход на исходную. С каждым разом паника от неизвестного отступала, уступая место уверенному пониманию.

Здесь есть правило. Закон. Четкая, как линия окопа, граница. Пересек ее — ты в ином мире. Отступил за нее — ты дома. Это была не бездонная пропасть, куда провалились навсегда. Это был… шлюз. Вот только надолго ли?

Я остановился на своей стороне, в степи, в последний раз глянув на следы, уходящие в мрак мертвого леса.

Выбора не было. Вообще никакого. Мысль вернуться к мотоциклу за рюкзаком и автоматом мелькнула и погасла. Я не мог. Твари теперь окружали кольцом, они явно ждали. Я видел, как одна, позади других, терлась бочком о землю, оставляя на пыли тёмные влажные полосы — метила территорию. И нет, я не думал о возвращении в станицу, отнюдь. Думал только о рюкзаке с НЗ, о рации, о надёжном оружии в руках. Но не судьба. Пойду так, налегке, с тем, что при мне. Нож, бинокль, небольшая плоская фляжка с остывшим чаем.

Выдохнул.

Тихий хлопок давления в ушах. Влажный холод обнял тело, как саван.

Первое дерево у самой границы, корявый, мёртвый исполин. Я содрал с него длинную полосу коры, обнажив влажную, почти чёрную древесину. Быстро, но старательно вырезал глубокий косой крест. Знак, который видно издалека даже в этом тусклом свете. Второе дерево, чуть левее — такой же крест. Третье, справа, у самой кромки болотной жижи — вертикальная засечка с отходящей в сторону чертой, стрелка, указывающая сюда, к этому месту.

Я работал быстро, почти яростно, вдавливая сталь в мёртвую плоть дерева. Метки. Указатели. Если портал сдвинется, если эта рябь исчезнет — у меня должен быть хотя бы шанс найти это место по ним. Точка возврата. Если возврат будет вообще возможен.

Закончив, я вытер лезвие о штанину и огляделся, наконец позволив себе оценить мир, в котором теперь находился.

Тишина. Не та, что в степи — живая, наполненная шелестом травы, криками птиц. Здесь была тишина могилы. Глухая, давящая, прерываемая лишь редким, едва слышным бульканьем где-то в чёрной воде. Воздух не двигался. Запах стоячей гнили был настолько постоянным, что перестал ощущаться, впитался в кожу, в лёгкие. Было холодно и сыро.

Я посмотрел на следы. Они шли прямо, углубляясь в чащу между двумя особенно массивными, скрюченными стволами, похожими на рёбра гигантского скелета. Грязь в отпечатках протектора была влажной, но не размытой. Словно он проехал здесь совсем недавно. Час назад? Два? Возможно в этом странном, лишённом солнца мире время текло по своим законам. Но след был свежим, и это главное.

Двигаясь дальше, я старался не шуметь, но каждый мой шаг отдавался глухим чавканьем под подошвой. Глаза выхватывали не только след мотоцикла, но и саму землю. Это место обманывало. Выглядело как болото — чёрная вода, качающиеся у корней деревьев желтоватые пузыри, запах. Но стоило присмотреться…

Остановившись, я подобрал с земли обломок сухой, почти окаменевшей ветви. Ткнул ею в чёрную жижу у своих ног, потом подальше, туда где казалось особенно «болотно». И в одном и в другом месте палка ушла на пару сантиметров и упёрлась во что-то твёрдое. Я провёл ей по кругу — везде одно и то же. Жидкая грязь была лишь тонким, может, в палец толщиной, слоем. Под ней — твёрдая почва.

Не веря до конца, я перешёл к ближайшему дереву, к его вздыбленным и скрученным, как мышцы великана, корням. Воткнул палку в землю прямо у ствола, в самое основание. Сопротивление возникло сразу, почти как при ударе о сухую степную целину, лишь с едва заметным мягким проваливанием в верхний слой. Значит, деревья росли не на плавучей трясине, они прочно держались за твёрдый, надёжный грунт. Это было не болото в привычном смысле. Это было нечто иное: мёртвый, гниющий лес, стоящий на твёрдой земле, но залитый сверху, словно после потопа, чёрной, стоячей, гнилой водой. Как если бы река здесь давно остановила свой бег, умерла и разложилась, оставив после себя этот вонючий, ядовитый налёт.

Эта мысль немного успокоила. Значит, можно идти, не опасаясь на каждом шагу провалиться в трясину. Рисковал лишь промочить ноги насквозь, но это было ерундой по сравнению с другими угрозами.

Успокоившись, я шёл дальше, уже обращая внимание на рельеф. Земля, едва заметно, но поднималась. След мотоцикла местами был глубже — значит, Ванька ехал в горку, возможно, давил на газ, буксовал, чтобы вытащить тяжёлую машину из грязи. Воздух, хоть и оставался ледяным и влажным, чуть-чуть изменился. Запах стоячей воды немного отступил, уступив место запаху сырой земли и гнилой древесины.

Деревья начали редеть. Скрюченные стволы стояли уже не так плотно, между ними появились просветы, затянутые серой, неподвижной дымкой. Я замедлил шаг, пригнулся чуть ниже. Впереди было открытое пространство.

И тогда я что-то услышал.

Сначала показалось что это был просто шум в ушах от долгой напряжённой тишины. Что-то вроде звона. Я замер, затаив дыхание. Звон не проходил.

Голоса.

Я бесшумно отступил за ближайший ствол, сливаясь с тенью. Напряг слух, отсекая собственное дыхание, стук сердца.

Да. Я не ошибся. Справа, сквозь частокол деревьев, доносился разговор. Неясный гул, перекрывающий сам себя. Не крик, не спор. Обычный разговор, каким могут переговариваться два человека, работающих рядом. Но язык… язык был чужим. Ничего общего с немецким или русским. Ритмичный, с гортанными, щёлкающими звуками. Он резал слух своей неестественностью в этом мёртвом месте.

Я не двинулся с места. Голоса не приближались. Они были статичны, где-то впереди и чуть в стороне от моего пути. След мотоцикла вёл прямо, а голоса — справа.

Движимый любопытством, я начал медленное движение вправо, отходя от следа мотоцикла, но держа его в поле зрения краем глаза. Каждый шаг был расчётлив: поставить ногу на ребро, перенести вес, избегая хруста веток и громкого хлюпанья. Я двигался от дерева к дереву, используя их как укрытие, сливаясь с серо-чёрным фоном. Голоса становились чуть чётче. Их было двое. Может, трое. Они говорили негромко, но в абсолютной тишине этого леса звук нёсся далеко.

Я подбирался всё ближе, двигаясь от укрытия к укрытию. Наконец, через частокол голых стволов, мелькнуло движение. Я застыл, вжимаясь в кору дерева.

Метрах в тридцати, на небольшой, относительно сухой полянке, стояли двое. Люди. Но какие…

Одежда их представляла собой дикое, аляпистое зрелище. Словно туземцы, нацепившие на себя все блестящее и цветное, что смогли отнять у «цивилизованных». Я различил рваную розовую куртку, поверх которой был намотан ярко-красный, но уже порядком выцветший шарф. У второго — что-то вроде стеганой ядовито-зеленой безрукавки поверх клетчатой рубахи, а на голове белая меховая шапка-ушанка, украшенная яркими птичьими перьями. Одежда была разных цветов — желтый, сизый, белый, уродливый розовый, — и всё это драное, заплатанное другими лоскутами. Выглядело не как бедность, а как нарочитая пестрота. Камуфляж для этого серого мира.

Лица тоже странные, — скуластые, с узкими глазами — явные монголоиды. Но не такие, как знакомые мне буряты или казахи. Черты грубее, кожа темнее, с землистым оттенком. Они перебрасывались короткими, щёлкающими фразами, опираясь на длинные, грубо обработанные копья с массивными наконечниками. На поясах у обоих висели кривые, широкие клинки в деревянных ножнах — не сабли в полном смысле, но что-то среднее между тесаком и ятаганом.

Присмотревшись, я понял что они не стоят на месте, а двигаются, просто медленно, тщательно что-то обшаривая на земле, переворачивая комья мха и трухлявые ветки. Охотники? Собиратели?

Их вид, оружие, язык — всё говорило о том, что они свои в этом мире. Местные. Но знакомиться я не спешил, вполне понимая что для меня они представляют смертельную опасность. Двое дикарей, с копьями и тесаками, против меня с одним ножом — сомнительное удовольствие.

Я перевел взгляд на след мотоцикла. Он уходил прямо, в обход этой полянки, углубляясь в лес. То есть Ванька уехал дальше.

Дождавшись когда они продвинутся, я начал медленно, отходить назад. Мои глаза в последний раз скользнули по фигурам на поляне. И зацепились за деталь.

У одного из дикарей, того, в ушанке, за поясом, рядом с кривым тесаком, был заткнут… армейский бинокль. Советский, Б-6.

Такая же солянка как у нас?

Отходя от поляны, я нашел след снова и двинулся дальше. Лес становился еще более мрачным, деревья толще, а свет — площе и безжизненее. Тучи, если это были тучи, висели сплошным серо-бурым одеялом, без намека на солнце или хотя бы на разрыв. Ориентироваться по нему было невозможно. Оставалось только одно — считать шаги.

Я начал вести счет в уме. Это давало хоть какую-то иллюзию контроля. Один. Два. Пятьдесят. Сто. Каждые пятьсот шагов я останавливался, чтобы прислушаться и оглядеться. След упорно вел вперед, петляя между стволов, иногда почти исчезая на участках с плотным переплетением корней, но неизменно появляясь вновь.

Тысяча пятьдесят. Тысяча двести. Мышцы ног гудели от непривычной нагрузки — не от скорости, а от постоянного напряжения, от необходимости ставить ногу точно, бесшумно. Тысяча семьсот. Тысяча восемьсот. Задумываясь, я сбивался со счета, и упрямо начинал заново. Примерно три тысячи шагов. Час ходьбы? Больше? Здесь не было времени, был только бесконечный, однообразный путь сквозь серую мглу.

И тогда свет просто пропал.

Не стемнело. Не наступили сумерки. Его выключили как лампу в комнате. Одна секунда — тусклое, но все же позволяющее видеть на десяток метров марево. Следующая — абсолютная, густая, осязаемая чернота. Я замер на месте, мгновенно ослепший. Рука сама потянулась к ножу. Тишина, и до этого абсолютная, теперь стала вдруг еще мертвее. Я не видел даже собственной руки перед лицом.

Идти дальше было безумием. Кроме того что я просто не увижу след, напорюсь на что-нибудь или грохнусь в какую-нибудь яму.

Мысль о ночлеге на земле, в этой чёрной жиже не вызывала энтузиазма. Оставалось одно — лезть наверх.

Я осторожно ощупал пространство вокруг, нашел ближайший ствол. Дерево было толстое, корявое. Пальцы нащупали выступы коры, сук. Нож пришлось засунуть за пояс — нужны были обе руки. Я полез, как слепой, полагаясь на осязание. Через несколько минут поисков я нащупал относительно горизонтальное ответвление — толстую, сантиметров тридцать в диаметре, ветку. Она уходила в темноту параллельно земле.

С большим трудом, балансируя и цепляясь за более мелкие ветви, я устроился на ней, спиной к стволу. Положение было неудобным, но вполне устойчивым. Даже если усну, не свалюсь. Я зажмурился, потом снова открыл глаза, но от этого не стало светлее. Только теперь я осознал, насколько вымотан, адреналин отступал, оставляя после себя полнейшую усталость. Темнота была настолько полной, что граница между сном и бодрствованием стерлась.

Спал? Не спал? — Не понял. Утро наступило так же, как и ночь — мгновенно и без предупреждения.

Одну секунду было черно. В следующую — вокруг всё тот же тусклый, плоский свет мертвого леса. Как будто кто-то щелкнул тем же выключателем, но в положение «вкл.». Я моргнул, глазам даже не нужно было привыкать. Я всё так же лежал на ветке, внизу простирался тот же пейзаж: черная грязь, серые деревья, тишина.

Осмотревшись, я тяжело сполз по стволу, едва не сорвавшись на последних метрах, и шлепнулся в холодную жижу. Какое-то время я просто сидел, растирая онемевшие конечности. Потом поднял голову и начал искать след.

Он был там, в двух шагах, едва заметный в утреннем — если это было утро, свете. Я встал, встряхнулся, как собака, и снова пошел, сбрасывая оцепенение ночи. Счет шагов начался заново. Один. Два. Всё, что было до этой ночи, казалось сном. Единственной реальностью был этот след, ведущий в сердце безвременья.