Чужие степи – часть девятая

Глава 9

Когда последние звуки конвоя растворились в ночи, мы собрались у потухшего костра — тесный круг из шести человек: я, Олег, Андрей, Семеныч, Саня и молчаливый связист Витя, чьи уши, казалось, всё еще ловили эфирные шумы.

— Видели? — начал я, не как вопрос, а как констатацию. — Зенитки. На баржах и катерах.

Олег, сидя на пне, протер лицо.

— Видели. Только вот как их взять? Силы не те.

— Догнать, — высказался первым Андрей, его голос был сухим и резким. — Потом на абордаж.

— А танковое прикрытие по берегам? — тут же парировал Саня. — Они в клещи возьмут. Мы на катерах, а они с двух сторон. Из пушек танковых по нам — как в тире.

— Тогда ждем, пока дойдут до места, — предложил Семеныч, разминая больную коленку. — Разгрузятся, растянутся. Вот тогда и ударим.

— Там охрана будет, — покачал головой Олег. — И места они выберут открытые, с хорошим обзором. С воды не подкрадешься.

Наступила тягостная пауза. Все варианты упирались в нашу малочисленность и мощь противника. Тогда я сказал то, что вызревало во мне, пока я наблюдал за конвоем.

— Есть третий вариант. Не атаковать конвой. Проследить за ним. Узнать, где он встанет на дневку. А потом, маленькой группой, подобраться к барже.

Все взгляды устремились на меня.

— И как? — хрипло спросил Андрей.

— По-тихому. По утрам последние дни туман, сегодня, судя по всему, та же история. Подойти с воды или со стороны берега, если удастся. Снять часовых на барже. Главное — не поднять шума. Захватить баржу, отдать швартовы, и на течении — вниз по реке, пока не опомнятся.

В тишине было слышно, как кто-то тяжело дышит.

— Это чистое самоубийство, — первым возразил Саня. — Один крик, один выстрел — и всё. Нас размажут.

— Не самоубийство, хирургическая операция. Нам не нужно уничтожать конвой. Нам нужно снять с него конкретный «орган». Тишина и туман — наши главные союзники. У них дисциплина, но и рутина. После долгого перехода часовые засыпают. Я уже так делал.

— А если там охраны вагон и маленькая тележка? — вставил Олег, пристально глядя на меня.

— Тогда извини. — развёл я руками, вариантов кроме предложенного у меня не было.

Семеныч тяжело вздохнул, но в его взгляде уже мелькал интерес.

— Теоретически… если место стоянки будет удобным для такого… Но… Но это так, на тоненького…

— На тоненького, — согласился я. — Но шанс. Прямой штурм — верная гибель. Ожидание — даст им время развернуться. А это… это риск. Расчетливый риск. Мы заберём не то, что они готовы отдать с боем, а то, о чем они даже не подумают, что это можно украсть.

Андрей хмыкнул, но уже без прежнего скепсиса.

— Воровать зенитки у немцев из-под носа… Это наглость…

— Так и есть, — я посмотрел на каждого. — Решаем. Кто за то, чтобы попробовать?

Олег первым медленно кивнул.

— Я готов.

За ним кивнул Семеныч, потом, после паузы, — Андрей. Саня промолчал, но и не возразил. Витя просто поднял большой палец.

— Значит, решено, — сказал я, чувствуя, как тяжелый камень действия сменяет в груди ледяную глыбу бессилия.

Ждать долго не стали. Как только убедились, что конвой ушел на достаточное расстояние, начали готовиться. Двигаться решили на мотоциклах: на трофейном «Цундаппе» и нашем «Урале». Семеныч, помогавший выкатывать мотоциклы, внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Ты немецкий не знаешь, случайно?

Я кивнул, поправляя неудобный воротник гимнастерки.

— Знаю. Только плохо. «Ахтунг», «хенде хох» и «Гитлер капут».

— Жаль, — вздохнул Семеныч. — Форма уж больно к лицу. Прямо вылитый фриц…

Фриц не фриц, но форма действительно была удобной и почти впору. В плечах только немного тесновато поначалу, но после нескольких резких движений что-то тихо хрустнуло на спине, и полегчало.

В коляску «Цундаппа» сложили всё необходимое, превратив её в арсенал. «Вал» с глушителем — главный инструмент тихой работы. Четыре острых, с черненными клинками ножа в ножнах. Мотки мягкой, просмоленной пеньковой веревки — и для связывания, и для крепления. Прорезиненные мешки для одежды — ключевой момент после ледяной воды. Бинокль, гранаты и патроны. Всё было проверено, уложено быстро и без лишних слов.

Луны снова не было, и видимость оставляла желать лучшего. Я сел за руль «Цундаппа» — потому что в темноте видел чуть лучше остальных. Выдвинулись вшестером. Я, Олег, Саня и ещё трое проверенных парней. Основная миссия ложилась на нас с Олегом — проникнуть, снять посты, угнать баржу. Остальные должны были обеспечивать прикрытие с берега и встретить нас на катере в условленной точке, в километре ниже по течению.

Ехали не быстро, буквально наощупь, но догнали береговой патруль быстро. Немцы, не видя дороги, еле ползли, основательно отстав от катеров с баржами. Мы, зная местность, шли параллельно, в сотне метров левее.

Светало рано. И чуть только на востоке забрезжила серая полоса, конвой встал на дневку, выбрав для стоянки широкий разлив реки с обрывистым берегом. От реки, как и было предсказано, поднимался туман. Густой, молочно-белый, он стлался по воде, затягивая и баржи, и берег.

Близко не подъезжали. Затормозили в неглубокой промоине, скрытой кустами, в километре от лагеря. Оттуда, быстро раздевшись и переложив оружие и сухие вещи в непромокаемые мешки, вошли в воду. Река встретила ледяным объятием, перехватывая дыхание. Плыли, кажется, недолго, но каждый метр давался зубодробильной дрожью. Выбрались на противоположный берег, уже в полосе тумана, и, едва сдерживая стук зубов, стали пробираться к лагерю, надевая поверх мокрого белья сухую одежду из мешков.

— Туман ещё часа два продержится, потом рассосётся, — прошептал Олег, его лицо казалось серым в белесой пелене. Я был с ним полностью согласен.

Подходили, вжимаясь в землю, стараясь не шуметь. Залегли в двадцати метрах от первого немецкого поста. Двое часовых в касках, в плащ-палатках, стояли возле обрыва. Всё по-военному, серьезно, но в их позах читалась усталость после ночного перехода.

— Подождем, пусть расслабятся, — сказал я Олегу. — Потом начнём.

Шум в лагере, поначалу довольно оживлённый — команды, лязг железа, — стал постепенно стихать. Немцы, видимо, решили отдохнуть, пока не рассеется туман.

Когда движение практически затихло, мы начали. Действовали синхронно, понимая друг друга с полувзгляда. Два почти неслышных хлопка из «Вала» — и первый пост рухнул в траву, не успев издать ни звука. Подобравшись к краю лагеря, мы установили ещё один пост прямо напротив баржи. Двоих солдат, куривших у воды, сняли ножами, утащив в сторону от открытого участка.

Стоя у обрыва и впиваясь взглядом в белесую пустоту тумана, я ловил себя на странной, холодной мысли. Всё только что произошедшее — слежка, ледяная вода, бесшумное устранение постов, сам захват — не вызвало ни адреналина, ни всплеска эмоций. Была лишь механическая уверенность в каждом движении. Как будто я не участвовал в дерзкой вылазке, а просто выполнил давно заученную, монотонную работу.

И в этой отстраненности я увидел пропасть. Пропасть между нами — «станичниками» — и теми немецкими солдатами, что только что стояли на постах. Они, несомненно, умели воевать. Дисциплина, выправка, отработанные до автоматизма действия, четкое несение службы. Они были правильными солдатами.

Мы же, прошедшие через сотни стычек в этом аду нового мира, стали чем-то иным. Опыт для нас перестал быть набором навыков. Он превратился в инстинкт, в шестое чувство. Тело само знало, как прижаться к земле, чтобы стать её частью. Уши отфильтровывали из какофонии ночи один-единственный опасный звук — чирканье зажигалки, зевок, неосторожный шаг по гравию. Глаза в темноте видели не черноту, а оттенки черного, угадывая силуэт за силуэтом.

Для тех немцев эта стоянка была этапом марша, рутиной. Они думали об отдыхе, о горячем кофе, о том, когда сменится пост. Они смотрели в туман и видели помеху для видимости. Мы смотрели в тот же туман и видели идеальное прикрытие. Их выучка говорила: «Держать дистанцию, наблюдать, докладывать». Наш инстинкт шептал: 'Они не увидят тебя за два метра.

Олег, снимавший часового, сделал всё идеально не потому, что так написано в уставе диверсанта. Он сделал это потому, что его руки, его тело помнили сотню подобных движений. Он предугадал, куда тот кинется, ещё до того, как мозг часового отдал телу команду. Это было превосходство не в силе и даже не в хитрости. Это было превосходство существа, сросшегося со стихией ночи, хаоса и смерти, над существом, которое лишь носит её форму.

Они — слепые котята в тёмной комнате, жмущиеся к стенам. Мы — пауки, знающие каждую трещину в этой комнате на ощупь. И в этом знании не было ни гордости, ни злорадства. Была лишь злая уверенность в том, что завтра или через день эти «котята» поведут в бой танки и вызовут бомбардировщики.

Баржу мы толком не видели — туман у воды был особенно густым, «молочным». Лишь угадывался её высокий, темный бок. Под прикрытием этой белой пелены подобрались к самому трапу. На барже, судя по всему, народу было немного. Двое в рубке, двое на корме — вот и вся охрана.

По трапу поднялись по-кошачьи, прислушиваясь к каждому скрипу. Олег двинулся к рубке, я — к кормовым часовым. Глухие звуки борьбы, короткий, подавленный стон, тяжкое падение тела на палубу — и баржа наша.

Работали быстро и молча. Олег отдавал швартовы, я поднимал тяжёлую якорную цепь, следя за тем чтобы не звенеть железом. Когда закончил, баржа, почувствовав свободу, дрогнула и медленно, лениво развернулась носом по течению. Сначала её движение было едва заметным, потом она набрала ход, подхваченная водой. Мы замерли у бортов, вцепившись в холодные поручни, вглядываясь в непроглядную белую стену вокруг. Берег, лагерь, другие баржи — всё растворилось, исчезло, как и не было.

Я осмотрелся.

Поверхность судна напоминала свалку армейского арсенала. Часть зенитных установок стояла в боевом положении — стальные пауки на раздвинутых станинах, их стволы, влажные от тумана, задраны под разными углами. Другие, под брезентом, были разобраны: лафеты лежали на боку, стволы в козлах, а механизмы наведения упакованы в ящики. Всё это переплеталось с рядами снарядных коробов, образуя лабиринт из тёмного металла и мокрого брезента.

И на этом фоне полусобранного железа особенно выделялись два живых, готовых к немедленному действию элемента: на носу и на корме, на открытых стальных турелях, чернели силуэты крупнокалиберных пулемётов. Их массивные стволы — главная угроза для любого незваного гостя на воде.

Я заглянул в рубку. Внутри царил полумрак, лишь компас светился тусклым зеленоватым пятном. Олег уже действовал, вцепившись в ледяные спицы штурвала, тянул его на себя. В ответ — сухой, скучный скрежет, но никакого ощутимого отклика. Баржа, отяжелевшая от десятков тонн разнородного груза, продолжала свой медленный, неуклонный разворот.

— Клинит, — сквозь стучащие зубы выдохнул он, упираясь плечом в колонку. — Помогай!

Я встал рядом, так же вцепившись в спицы. Мы крутили штурвал вдвоём, как будто пытались вручную провернуть саму баржу. Мускулы на руках вздулись буграми, спина заныла. И лишь после нескольких секунд борьбы из глубины корпуса донёсся низкий, стонущий гул, после чего многотонная махина начала нехотя поворачивать нос по течению.

Но удержать курс оказалось не легче. Плоскодонная баржа с высокой надстройкой и беспорядочным грузом ловила каждое движение воды. Штурвал то вдруг шёл легко и пусто, то его снова закусывало, и мы боролись с ним, чувствуя, как судно живёт своей, непокорной жизнью. Мы не управляли — мы лишь корректировали дрейф, постоянно подруливая.

Катер выплыл из тумана внезапно — сначала послышался приглушенный рокот его дизеля, потом в белесой пелене появился темный, низкий силуэт. Он подошёл вплотную к нашему борту, почти не снижая хода. С его палубы ловко швырнули два тяжёлых, смолёных конца. Олег и я, выпустив из рук наконец-то послушный штурвал, бросились ловить скользкие канаты, намертво наматывая их на мощные стальные кнехты на корме баржи.

— Вяжи! — раздалась с катера сдавленная команда, и мы ощутили, как тросы натянулись, превратившись в струны. Раздался новый, более мощный и уверенный рокот — дизель катера взревел, взяв нагрузку. Баржа дрогнула, нос её медленно начал разворачиваться по направлению буксира. Тросы натянулись до звона, высекая из воды брызги, но выдержали. Катер, тяжело пыхтя, взял нас на буксир, и неповоротливая махина наконец-то послушно поплыла за ним, как огромный, сонный кит за своей рыбой-поводырем.

Плыли не очень долго, оказавшись напротив убежища как раз тогда, когда туман начал сереть и редеть, превращаясь в рваные клочья. Берег здесь был низким, пологим, с плотным грунтом. Катер мастерски подтолкнул нос баржи к самой кромке, и днище с глухим скрежетом коснулось дна. Швартовы перекинули на берег, где уже ждали остальные наши ребята.

Разгрузка началась немедленно, под прикрытием последних клубов тумана. Таскали молча, лихорадочно, понимая, что время работает против нас. Сначала переносили самое лёгкое: ящики с оптикой, инструменты, разобранные механизмы наведения. Их бережно, но быстро передавали с баржи на руки людям, стоящим по колено в ледяной воде, которые несли груз выше, на берег.

Потом взялись за сами зенитки. Те, что были в козлах, снимали с палубы с помощью рычагов-ломов, медленно и осторожно стаскивая тяжёлые стволы. Лафеты, особенно собранные, были самой тяжёлой частью — их волокли по сходням, сбитым наскоро из досок, срываясь и поскальзываясь, обливаясь потом, несмотря на прохладу. Каждый элемент, каждый ящик со снарядами требовал усилий нескольких человек.

На берегу уже кипела другая работа. Часть людей сразу уносила трофеи вглубь прибрежных зарослей. Там, под густыми кронами старых ив и карагачей, стволы укладывали на траву, лафеты ставили под навесы из брезента, ящики аккуратно штабелировали. Работали полчаса, может, больше — время в таком аду растягивается. Руки и спина горели огнём, дыхание сбивалось, но останавливаться было нельзя.

Когда последний ящик со снарядами скрылся в лесной чаще, а пустая баржа, отвязанная, начала медленно отходить от берега, мы стояли, тяжело дыша и наблюдая. Именно тогда Олег, вытирая пот со лба грязным рукавом, хрипло произнес:

— Надо её добить.

Я медленно повернул голову к нему. Андрей тоже поднял взгляд.

— Зачем? — спросил я, чувствуя, как усталость делает голос глухим. — Пусть плывёт. Чем дальше её течением отнесёт, тем сложнее будет понять, где её обчистили. Они начнут искать там, где её найдут выброшенной на берег или где она затонет. А не здесь.

Олег резко кашлянул, плюнул в воду.

— Под водой её вообще не найдут. А так — она как улика. Плывёт себе и плывёт. Рано или поздно наткнётся на их же патруль. Они поднимут тревогу, начнут прочёсывать берег по всему маршруту.

— Они и так начнут, когда хватятся пропажи, — парировал я. — Но если баржа исчезнет без следа, они первым делом прочешут все места где ее можно спрятать, и тогда, сам понимаешь, быстро придут сюда. А так… они получат головоломку.

— Идеалист, — мрачно проворчал Олег. — Они не головоломки разгадывать будут, а с двух берегов прочёсывать начнут. Методично. И до нас дойдут. А баржа на дне — это чисто. Никаких вопросов.

Мы помолчали, глядя, как судно становится всё более призрачным в рассеивающемся тумане.

— Делай как хочешь, — наконец, пожимая плечами, сказал я. — Только учти — взрыв или стрельба сейчас звук на всю округу. А у нас тут целый склад на берегу, который ещё два часа разбирать будем.

В диалог вмешался Андрей, до сих пор молчавший.

— Он прав, — кивнул он в мою сторону. — Тишина сейчас дороже. Пусть плывёт.

Олег задумчиво смотрел на удаляющуюся баржу.

— Чёрт с ней, — сквозь зубы выдохнул он наконец, отворачиваясь. — Пусть плывет…

Спор был исчерпан. Баржа, покачиваясь, медленно растворялась в серой дымке рассвета.