Чужие степи – часть девятая

Глава 8

Возвращение на старую стоянку было больше похоже на отступление, чем на триумфальное завершение вылазки. Сумрачный рассвет застал нас за привычной, почти автоматической работой: ставили палатки, маскировали катера, выставляли посты на подступах. В центре поляны, подальше от берега, развели два небольших костра — греться и варить еду.

Я наскоро заглотил свою порцию — горячее, обжигающее варево, — и даже не почувствовал вкуса. Усталость накатила внезапно, тяжелой, неподъемной волной, смывая все мысли, кроме одной: спать.

— Разбудите, если что, — буркнул я Олегу, который не спеша доедал свой пай. Он лишь кивнул, не отрываясь от приема пищи.

Хотел в палатку завалиться, но там уже кто-то во всю храпел, поэтому побрел к планеру. Забрался под низко опущенное крыло, привычно кинул рюкзак под голову, завернулся в куртку потуже, и отключился, не обращая ни на что внимания.

Единственное что запомнилось перед падением в бездну сна, — бубнящий ритм разговора: короткий вопрос, пауза, сбивчивый, обрывающийся ответ. Потом снова вопрос. Интонация не менялась — ни на крик, ни на уговоры. Изредка к голосам добавлялся звук, похожий на шлепок сырого мешка о землю, и приглушенный стон.

Что это, про что, о чем, меня не интересовало, едва задумавшись где-то в глубине сознания, я провалился в глубокий, беспробудный сон, где не было ни голосов, ни войны, ни этого ноющего холода в костях.

Проснулся от того, что солнечный луч, пробравшись сквозь листья, щекотал ноздри. Девять утра. Поспал не много, но голова стала чуть яснее.

Сел, потер лицо ладонями, осмотрелся. В лагере было тихо. Никто не ходил, не слышно было привычного утреннего гомона, звякания котелков. Только дымок от одного из костров, давно прогоревшего, тонкой струйкой тянулся к небу. Словно все вымерли или затаились.

Потом я заметил Андрея. Он сидел на корточках у самой воды, метрах в двадцати от катеров, и монотонно, с задумчивым видом, швырял в реку плоские камешки.

Я подошёл к нему, и сел рядом на корягу. Он не обернулся, лишь бросил очередной камень.

— Связывались с нашими, — сказал он, не глядя на меня. — Сообщили, что да как. Они говорят, немцы подтягиваются потихоньку. То там, то тут мелкие группы. Мотоциклисты и бронетранспортеры раскатывают, готовят плацдарм.

— Да… — пробормотал я, глядя на воду. — Прямо Великая Отечественная в миниатюре.

К нам подошёл Семеныч, тяжело опускаясь на песок.

— Полностью согласен с вами, господа, — сказал он, смотря в ту же точку на воде. — Вроде бы, казалось, новый мир, новые возможности. Объединяйся, города строй, детей расти. Развивайся…

— Такова природа человеческая, — выдыхая дым через нос, философски заметил Андрей, наконец обернувшись. — Хищники мы. Самка, территория, ресурсы. Всё просто.

— Да ну тебя, какая природа? — возразил Семеныч, резко повернувшись к нему. — Человек — не зверь. У него разум есть. Совесть.

— А гораздо хуже, — закончил за него Андрей, и в его голосе прозвучала усмешка. — Зверь убивает, чтобы есть или защищаться. А человек… он убивает за идею. За кусок бумаги с орлом или звездой. За клочок земли, на котором сам, может, никогда жить не будет. Он придумывает причины, чтобы оправдать самое подлое. И верит в них.

— Слушайте, а что если парламентеров к ним отправить? — услышали мы голос Сани. Он подходил, вытирая руки о штаны. — Может, договоримся, пока не поздно? Узнаем, что им нужно. Может, мы просто не поняли друг друга?

— О чем? — спросил я, глядя на него. — О чем договариваться?

— Ну, как… Границы, может. Или просто чтобы они ушли, — Саня говорил всё тише, видя наши лица.

— А по-моему, всё предельно ясно, — сказал Андрей, раздавливая окурок о камень. — То же самое, что и всегда. Грабеж. Насилие. Власть. Это как… вечный двигатель человечества. Сжечь, отнять, подчинить. А потом, когда всё отнято, начинать делить между собой. И так по кругу.

— Это от безысходности можно так думать! — горячо возразил Саня. — От усталости! Есть в людях и доброта, и взаимовыручка! Мы вот здесь сидим — разве не поэтому? Чтобы друг друга прикрыть?

— Чтобы выжить, — поправил его Андрей. — Это инстинкт стаи. Тот же самый. Просто упаковка другая.

Наступило тягостное молчание. Только река шумела, совершенно равнодушная к нашим спорам.

— Может, им просто страшно? — тихо сказал Саня. — Вот и лезут, чтобы других сначала съесть, пока их не съели.

— Всё может быть, — кивнул Андрей. — Страх. Самый главный двигатель. Страх голода, страх смерти, страх быть слабее. А потом этот страх одевают в мундиры, дают в руки оружие и называют долгом. И всё. Колесо завертелось.

Я слушал, но словно со стороны. Все их слова были верны, и все — нет. Они были как симптомы одной болезни, имя которой я не мог назвать. Может, Саня прав, и в этом есть какая-то чудовищная ошибка. Может, Андрей прав, и это и есть суть. Но какая разница сейчас, у этой воды, под этим небом? Немцы в лимане уже заводили моторы своих танков. Кто-то из них тоже, наверное, сидел сейчас у костра и говорил о долге, или о страхе, или о том, как несправедливо устроен мир. А потом они поедут убивать.

— Болтовня, — хрипло сказал я, поднимаясь. — Всё это болтовня. Они там уже заливают в баки солярку.

Я посмотрел на каждого: на уставшего Семеныча, на циничного Андрея, на растерянного Саню.

— Природа не природа, страх не страх… Дело не в том, почему. Дело в том, что они идут. Или мы их, или они нас. Вот и вся философия.

Я развернулся и пошел к палатке. Спорить о причинах можно было бы в мире, где нет войны. А здесь и сейчас оставался только один, страшный и простой, закон: убей, или убьют тебя. И против него не существовало никаких аргументов.

В палатке никого не было, только на столе лежала развернутая карта, прижатая по углам патронами. Я уже хотел уйти, как неожиданно появился Олег, словно из земли вырос.

— Обнаружили ещё один лагерь, — без предисловий сказал он, подходя к столу и ткнув пальцем в точку на карте километрах в пятнадцати к северо-востоку. — Тоже небольшой. Тяжёлая техника ушла почти вся, остались несколько мотоциклов, бронетранспортер и десятка полтора фрицев. Окапываются.

Я посмотрел на отметку, мысленно прикидывая расстояния и маршруты.

— Хочешь так же провернуть?

— Да, — Олег провёл рукой по щетине. — Мы тут по карте прикинули, всё сходится. Они сейчас подтянут остатки по мелким точкам, и как раз к концу недели сформируют кулак для удара. Поэтому чем больше мы сейчас хвостов им отрежем, тем будет лучше.

— Ну да, тут ты прав, конечно, — согласился я. — То место, про которое говорил, отметили? — Я имел в виду лиман с танками.

— Конечно, — Олег перевел палец чуть южнее, к небольшому темному пятну, обведенному кружком. — Только это явно не всё. По нашим прикидкам и данным разведки из станицы, таких «отстойников» у них минимум пять. Один нашел ты. Два Нестеров на хвосте нашего «мессера» принес. И ещё пару по следам и перехватам радиопереговоров предположили. Вон, тут и тут. — Он указал еще на две отметки, образуя полукруг вокруг наших позиций.

Я молча подсчитывал в уме, и картина вырисовывалась мрачная.

— То есть, это одних танков у них полста штук наберётся?'

— Получается, что так, — кивнул Олег, его лицо было серьёзным. — Плюс бронетранспортеры, пушки, мотоциклы, минометы и прочая живность. Собирают серьёзную группировку.

Я задумался, глядя на карту, усеянную отметками.

— А учитывая, что сначала они хорошенько пройдутся по нам с воздуха… — не договорил я, но мысль была очевидна. Прежде чем эти полсотни танков тронутся с места, прилетят 'Юнкерсы" или «Хейнкели» и перепашут позиции бомбами. И вот только потом пойдёт броня. Старая, отработанная тактика.

Время до вечера прошло незаметно, распавшись на череду привычных, почти ритуальных действий. В штабной палатке шло тихое, деловое обсуждение. Олег, опираясь на данные разведчиков, чертил на карте стрелы: подход по реке до узкой протоки, высадка, пеший бросок по заболоченной низине — единственному месту, где не выставили часовых. Голоса были приглушенными, жесты — скупыми. Никакого азарта, только холодный расчет.

После — разбор и чистка оружия. Сидя на брёвнах у потухшего костра, мы молча разбирали и собирали затворы, протирали стволы промасленной ветошью. Звук оттягиваемой пружины, легкий щелчок затвора — медитативный, успокаивающий ритуал перед боем. Потом еда, проглоченная за пять минут, чтобы не думать о пустоте в желудке.

Я пытался поспать еще пару часов, но сон не шел. Лежал, слушая, как у воды, кто-то негромко переговаривается. Обрывки фраз: «…патронов на каждый ствол…», «…гранаты положил в коляску…», «…к рассвету вернуться…». Не страх, а какое-то пустое, выжженное состояние, когда все чувства уже истрачены, и остается только ждать начала действия.

Перед самым закатом мы собрались на последний совет. Олег коротко повторил задачу: тихо снять часовых, забросать гранатами палатки с основным составом. Пленных специально не брать, если не сдадутся сразу. На всё — не больше десяти минут. Затем — отход тем же маршрутом. Вопросов не было. Все всё понимали.

Но человек предполагает, а бог располагает. Мы уже были готовы отчалить, когда пришел сигнал от разведчиков. Обстановка изменилась в мгновение ока. Семь километров вниз по течению двигался конвой: три катера, три баржи, а по берегам — группы прикрытия. С нашей стороны — мотоциклы, бронетранспортеры и два танка Pz IV. До их подхода оставалось не больше двадцати минут.

План был немедленно пересмотрен. Вылазку отменили. Все внимание обратилось на сокрытие. Трофейные пушки уже стояли на берегу. Искать позиции для стрельбы было уже поздно, поэтому их быстро завалили ветками и грудами срезанного камыша, превратив в невзрачные холмы.

Катера отвели еще глубже под густой полог ив, свисавших до самой воды, и набросили поверх все имеющиеся маскировочные сети, уже облепленные местным тростником. Люди бесшумно растворились в чаще, заняв позиции в заранее подготовленных укрытиях.

Я замер у самого края леса, за стволом старого карагача, откуда было видно узкое мелководье. Расчет был прост: береговая группа противника почти наверняка пойдет по этому открытому, мелкому руслу, обходя нашу позицию стороной. Это была наша главная надежда.

Через несколько минут воздух наполнился гулом. Сперва с реки — тяжелое бормотание моторов и всплески. Почти сразу с суши — отрывистый рев мотоциклов и глухой, методичный лязг гусениц. Из темноты на противоположном берегу речушки выползли первые тени. Мотоциклисты, замедлив ход, осторожно въехали в воду. За ними, урча, поползли угловатые силуэты бронетранспортеров, следом — танки. Они двигались именно там, где мы и предполагали — по мелководью, даже не взглянув в сторону нашего берега, заросшего непролазной стеной ивняка и кустарника. Они проходили мимо. Сейчас — мимо.

Убедившись, что последний танк скрылся за поворотом речушки, растворив лязг гусениц в общем гуле, я осторожно стал отползать от своего укрытия. Хотелось увидеть главное — что идёт по реке. Через пару минут я уже лежал на сыром грунте под разлапистым кустом чилиги на самом краю высокого берега. Отсюда открывался вид на широкий плёс.

По темной, отливающей свинцом воде, шли катера. Помимо дополнительных крупнокалиберных пулеметов по бортам, на корме каждого катера, четко выделяясь на фоне неба, была установлена автоматическая зенитная пушка. Её ствол, направленный в темноту, выглядел как холодное предупреждение — конвой был готов отразить любую угрозу с воздуха.

За ними, тяжело и медленно, тащились три широких баржи. Первые две были похожи как близнецы: на каждой, прочно закрепленные тросами, высились по два танка Pz IV, а в просветах между их гусеницами жались армейские грузовики. На углах палуб, как сторожевые псы, сидели по две малокалиберные зенитные пушки, их расчеты замерли в готовности.

Но третья баржа отличалась. Танков на ней не было. Всё свободное пространство палубы занимали зенитные установки — целых пять штук. А в кормовой части, отгороженная от этого арсенала, темнела крупная, бесформенная масса, укрытая брезентовыми чехлами. Контуры под плотной тканью угадывались с трудом — что-то угловатое, массивное, непохожее ни на пушку, ни на грузовик.

Они проплывали прямо напротив нашей стоянки, в сотне с небольшим метров от берега, где мы затаились. Шум моторов, плеск воды, редкие, сдержанные окрики с катеров — всё это накрывало поляну, подчеркивая мертвую тишину в нашем лагере. Я видел, как на палубе ближайшего катера стоит офицер, поднесший к глазам бинокль. Его лицо было повернуто прямо к нашему берегу. Сердце на мгновение замерло. Но бинокль медленно повел вдоль линии деревьев, скользнул по темным пятнам кустов, по недвижимому камышу… и опустился.

Они прошли мимо. Нагруженные смертью баржи и усиленный конвой уплывали к месту своей выгрузки и будущего удара.

Я лежал в траве, следя, как последняя баржа скрывается за поворотом, и мысль эта билась в голове, настойчивая и ядовитая, как шмель в стеклянной банке. Зенитки. Эти самые стволы, что смотрели в небо с барж и катеров. Они сейчас уплывали от нас вместе с конвоем, а нужны были позарез. Не абстрактно, а кровно, до мозга костей.

В станице почти ничего не было, а ведь потом, когда придет время, немецкие бомбардировщики сравняют с землей и окопы, и саму станицу, расчищая путь танкам. Захватить зенитные орудия конвоя — значит, дать людям шанс поднять голову, отогнать стервятников, сорвать прицельное бомбометание. Это был не просто трофей. Это была возможность дышать.

Но как? Силы наши смехотворны. Горстка измученных людей, пять трофейных противотанковых пушек (которые еще нужно доставить), катера, которые сами себя демаскируют. А против — усиленный конвой с профессиональными расчетами, танковое прикрытие на берегах и, самое главное, — полная готовность к бою. Попытка атаковать на воде превратилась бы в самоубийственную мясорубку. Попытка перехватить на выгрузке — в лобовой удар превосходящими силами. Мы могли, в лучшем случае, укусить, отхватить кусок, но захватить и удержать зенитки? Увезти их под огнем? Это была даже не авантюра, а чистая фантастика.

И тогда, в этой гнетущей тишине после прохода конвоя, меня накрыла горькая, кривая усмешка. Вспомнилось самое начало. О чем мне тогда мечталось? Раздобыть «Сайгу», да пару десятков патронов. Выжить, прокормить своих. Потом мечты выросли до винтовки с оптикой, до рации, до надёжного транспорта. Каждый новый шаг, каждая новая угроза раздвигали горизонт «необходимого». А теперь? Теперь мало было танка, спрятанного в лесу. Мало было трофейных пушек. Теперь обстоятельства требовали зенитных орудий, как когда-то требовали просто тёплых носков. Абсурд. Мы карабкались вверх по склону, который становился всё круче, а вершина всё дальше.

Но отступать некуда. Значит, нужно искать не силу, а ум. Не лобовой удар, а хитрость. Не отбирать у готового к бою врага, а перехватывать, подкрадываться, использовать их же расписание и их уверенность. Может, дождаться, когда они разгрузят технику и зенитки временно останутся без прикрытия? Может, устроить диверсию в другом месте, чтобы оттянуть силы? Мысли закрутились, отбрасывая отчаяние, цепляясь за любую, даже самую призрачную возможность. Зенитки нужны как воздух. Значит, способ их добыть должен найтись. Даже если для этого пришлось бы перевернуть с ног на голову все свои прежние представления о возможном.