Чужие степи – часть девятая

Глава 22

Дымок я заметил еще до того, как лес окончательно расступился. Сначала это была просто легкая, чуть более серая пелена на фоне неподвижного буро-свинцового неба. Потом запах — приглушенный, стелющийся: палёная глина, сырое дерево и что-то жирное, возможно, тушёное мясо. Резкий контраст с мертвым духом болот.

След мотоцикла явно сворачивал чуть левее, огибая то, что было источником дыма. Ванька, значит, его тоже видел или почуял и предпочёл не соваться в неизвестное поселение. Здравая мысль. Мне следовало сделать то же самое. Но долг разведчика и отцовская тревога диктовали другое: Узнай, что это. Оцени угрозу. Пойми, мог ли он здесь столкнуться с ними.

Разглядывать с земли смысла не было — видимость плохая. Нужна высота. Я выбрал самое высокое и крепкое на вид дерево на окраине безлесья, в стороне от следа. Подъем дался легче, чем прошлой ночью, я забрался метров на пять, нашел устойчивую развилку, плотно прижался к стволу и достал бинокль.

Стекла запотели от резкого перепада температуры между холодным металлом и моим дыханием. Я протер их краем рукава, навел на источник дыма, покрутил фокус.

Поселок. Не деревня даже, а какое-то стойбище. Два десятка низких, конических шалашей, слепленных из жердей и покрытых то ли темными шкурами, то ли толстой, промасленной тканью. Они стояли беспорядочным кругом на утоптанной, почти свободной от грязи площадке. В центре, на каменном очаге, пылал невысокий, но широкий костер. Над ним на треноге висел большой, почерневший от копоти чугунный котел или казан — явно не местного производства.

Люди. Их было человек тридцать, не больше. Мужчины, женщины, несколько подростков. Все — монголоиды, того же типа, что и двое в лесу: грубые, скуластые лица, землистая кожа. Но здесь, в своём логове, они выглядели менее зловеще и более обыденно. Женщины, яркие, как попугаи, в лоскутных юбках и кофтах, возились у костра, помешивали что-то в котле длинными палками. Одна чистила у огня нечто похожее на гигантскую чёрную редьку. Мужчины, тоже одетые в кричащую рвань, сидели небольшими группами, чинили снасти: кто-то оправлял наконечник на копье, другой плел из грубого волокна сеть или силок. Дети, одетые так же пестро, но еще более потрёпанно, носились между шалашами.

Никаких признаков цивилизации, кроме одежды и редких металлических предметов: у одного мужчины на поясе висел прямой, ржавый обломок штыка, привязанный к палке. У женщины у костра была миска, похожая на алюминиевую армейскую кружку с отбитой ручкой. У другой, помоложе, в ушах поблескивали две маленькие, тщательно отполированные гильзы пистолетного патрона, рядом валялась большая консервная банка с выщербленным краем, похоже служившая черпаком. На одном из шестов, подпиравших шкуру над входом в шалаш, висела, как трофей, каска — не немецкая и не советская, а какая-то странная, низкая, с козырьком, вся во вмятинах. А у старика, сидевшего ближе всех к огню и что-то жевавшего, на груди поверх лоскутной накидки висел небольшой, но отчётливый в бинокль… орден. Какой именно, разглядеть не удалось, но позолоченная звёздочка и полоска эмали вспыхивали в отблесках пламени.

Их движения были неторопливы, даже апатичны. Никакой бдительности, никаких часовых по периметру. Чувствовалось, что они здесь дома. Что этот жуткий мир — их норма. И что любое вторжение, вроде моего или Ванькиного, они воспримут не как визит гостя, а как появление дичи. Бинокль в руках одного из дикарей в лесу был тому подтверждением.

Я еще раз внимательно оглядел тропу, которую прокладывал след мотоцикла. Она уходила дальше, огибая поселок широкой дугой и теряясь в растущей вдали гряде каких-то темных, похожих на барханы холмов.

Спустившись с дерева, я еще раз убедился, что меня никто не заметил. Тишина стойбища не была нарушена. Они варили свою похлебку из чёрных кореньев и, возможно, того, что удалось поймать в этом мёртвом лесу. Я не хотел знать, что именно.

Обойти поселение оказалось сложнее, чем я думал. След мотоцикла уходил в сторону, огибая полянку с шалашами широкой дугой. Но дуга эта вела через участок леса, где деревья стояли реже, а черная вода сходила почти на нет, обнажая серую, каменистую почву.

Я шёл, неотрывно следя за отпечатками, но инстинкт, однако, дремал — усталость и одержимость целью притупили бдительность. Я не искал ловушек, потому что не ждал их здесь.

Ловушка сработала бесшумно. Я почувствовал, как что-то цепляется за подъем ноги, и в ту же долю секунды сеть из чёрных, скользких волокон, искусно замаскированная под переплетение корней, взметнулась с земли. Она обвила мои ноги, я рухнул вперёд, успев выставить руки, попав прямо во вторую сеть, и оказался в коконе, беспомощный, как рыба в неводе.

Я лежал, отчаянно дергаясь, чувствуя, как волокна, липкие и прочные, как сыромятная кожа, лишь туже стягиваются от моих движений. Через минуту я услышал быстрые, легкие шаги. Женщина и двое подростков. Они не издавали победных криков. Они молча, с деловитой эффективностью, обездвижили меня окончательно, стянув сеть еще парой ремней и веревкой.

Меня не стали бить. Вытащили нож, сняли бинокль, и прямо в сети, волоком потащили в поселок. Я видел, как мелькают под ногами серые камни, лужицы, потом утоптанная земля. Слышал негромкие, щёлкающие переговоры, лишённые, как мне показалось, даже эмоции удивления.

Дотащив, они бросили меня, закутанного в липкий кокон, метрах в десяти от костра, у основания какого-то кривого, обгорелого пня. Не в тень, не в укрытие — прямо на виду, как мешок с грузом, который пока положили, а разберутся позже. Сеть не стали развязывать. Волокна, высыхая на теплом, исходящем от костра воздухе, еще сильнее впились в тело, стягивая грудь, сдавливая рёбра. Каждое движение отзывалось болью — тугой, ноющей, как будто меня медленно сжимало тисками.

Ни сесть, ни даже повернутся. Я лежал на боку, подогнув шею, и мог видеть только узкую полосу мира: утоптанную землю, сапоги и босые ноги дикарей, мелькающие туда-сюда, и нижнюю часть котла над огнём.

Первые минуты я просто лежал, пытаясь восстановить контроль и ожидая, что сейчас подойдут. Начнут тыкать, трогать, издеваться, пытаться общаться. Как поступают с любой диковинной добычей.

Но никто не подошёл.

Женщины у костра помешивали варево, не глядя в мою сторону. Мужчины, сидевшие кружком чуть поодаль, чинили снасти или просто сидели неподвижно, уставившись в пламя. Подростки, а среди них были те что притащили меня, ходили совсем близко, один даже запнулся о край сети, но не остановился чтобы рассмотреть. Оглянулся только пустыми глазами — как на упавшую ветку — и пошел дальше. Мне даже показалось что для него я был не живым существом, а частью пейзажа — неинтересной, привычной деталью вроде пня у которого меня бросили.

Оно, конечно, понятно, другой мир и все такое. Но как бы там ни было, в человеческом обществе существуют определенные шаблоны. Например что дикари должны были быть любопытны. Должны бояться или проявлять агрессию. Эти — нет. Их движения были плавными, почти экономичными, без лишней суеты. Они переговаривались — теми же щёлкающими, гортанными звуками, — но их разговоры не были оживлёнными. Они походили на обмен короткими, сухими докладами. Ни смеха, ни споров, ни повышения тона. Даже дети играли в странной, почти бесшумной манере.

Я попытался пошевелиться, чтобы найти более удобное положение, и негромко застонал от боли в перекрученной руке. Звук, казалось, должен был привлечь внимание. Ни один глаз не повернулся в мою сторону. Женщина у котла лишь на мгновение замерла, как бы прислушиваясь, и тут же продолжила своё дело. Как будто мой стон был таким же фоновым шумом, как потрескивание поленьев.

Прошёл час. Может, два. Тело начало неметь от неудобной позы, но я не шевелился, я изучал их. Первое что изначально бросалось в глаза — одежда. Казалось таким невыносимым цветовым разнообразием они пытаются внести красок в свой серый мир. Как я не пытался найти на них хоть что-то черное, или просто темное, ничего не видел. Только яркие краски, даже обувь.

Я искал глазами свои вещи — нож, бинокль, фляжку. Но их нигде не было видно, их не демонстрировали, не показывали друг другу. Просто взяли и куда-то унесли. Как инструменты, которые положили на склад.

Потом пришли воины. Их было пятеро. Трое тащили драные покрышки, двое ржавый капот. Они молча выгрузились где-то за шалашами, и так же молча расселись возле костра. И снова — никто не подошёл ко мне. Воины ели, не глядя в мою сторону.

Именно тогда до меня начало доходить. Это были «неправильные» дикари в нормальном понимании. В них не было человеческой хаотичности, любопытства, страсти. Их коллективизм был лишён тепла, лишен цели, кроме самой простой: поддерживать существование. Они не радовались добыче. Не боялись чужака. Они… обрабатывали информацию. Я был новым элементом в их среде. И они, судя по всему, просто давали мне «отлежаться», ожидая, пока некая внутренняя программа не подскажет им, что делать дальше.

От этой мысли мне стало как-то совсем неуютно. Казалось что я был в плену не у людей, а у чего-то, что лишь выглядело людьми.

Додумавшись до такого вывода, я решил переключиться с неприятных мыслей, на изучение земли перед своим лицом. Серая, утоптанная глина, мелкие камешки, труха. И совсем крохотный, плоский, темный обломок сланца, размером с гильзу. Один край был неестественно отточен, почти как грубое лезвие. Он лежал в полуметре от моего лица. Не оружие, конечно. Но инструмент.

Я замер, оценивая ситуацию. Никто не смотрел в мою сторону. Движения в посёлке замедлились, словно все погрузились в послеобеденную апатию. Медленно, сантиметр за сантиметром, я начал двигаться всем телом, перекатываясь на спину, подтягивая колени. Сеть яростно сопротивлялась, впиваясь в кожу, но я стиснул зубы, стараясь не шуметь. Моей целью было сместиться на те полметра, чтобы оказаться рядом с камнем.

Показалось это заняло целую вечность, но у меня получилось. Я подтянул камень к себе, скрывая его под складками сети и моего тела.

Убедившись что до меня всё так же нет никакого дела, я начал перетирать сеть в том месте которое показалось слабым. Работа шла мучительно медленно. Волокно было невероятно прочным, и только минут через десять минут я перетер первую «нитку».

В этот момент за спиной послышался шум, и ко мне подошли трое: взрослый мужчина с лицом, лишённым выражения, и двое подростков. Они принесли деревянную чашу и длинную, плоскую ложку. Мужчина что-то коротко щёлкнул, и подростки опустились на корточки рядом со мной. Один из них, не глядя мне в глаза, ловкими, привычными движениями начал раздирать сеть у моего лица. Не развязывая узлов, а просто растягивая ячеи, чтобы освободить голову и шею. Дышать стразу стало легче, но это было мнимое облегчение — они освобождали меня лишь для одной цели.

Мужчина присел рядом. В его руке была ложка. Он зачерпнул из чаши густую, буро-серую массу и, не сказав ни слова, поднёс её к моим губам. Его глаза смотрели куда-то мимо меня, в пространство.

Я сжал губы, отворачиваясь. Подросток сзади сразу же положил руки мне на лоб и на затылок, фиксируя голову. Мужчина снова поднёс ложку. Я выплюнул первую порцию, брызнув липкой дрянью ему на руку. Он не вздрогнул, не рассердился. Он просто вытер руку о свою пеструю штанину и зачерпнул новую порцию. В его действиях была леденящая душу методичность. Они не собирались спрашивать или уговаривать. Они собирались накормить. Потому что так надо.

Не в силах сопротивляться, третью ложку я, скрепя сердце, проглотил. На вкус это было похоже на жирную землю с горькой плесенью и странным, сладковатым послевкусием, которое обжигало горло. Четвёртую. Пятую. Они кормили меня, пока чаша не опустела наполовину. Потом мужчина встал, кивнул подросткам, и они удалились.

Сначала я ничего не почувствовал, кроме тошноты и отвращения. Но очень скоро, может, через пару минут, жжение в желудке сменилось странным, расползающимся теплом. Мысли, ещё секунду назад острые и ясные, начали путаться. Контуры костра и шалашей поплыли, краски их яркой одежды стали неестественно насыщенными, начали сливаться в одно пятно. Я попытался сконцентрироваться на камне, но пальцы уже не слушались, словно ватные. Тяжесть накатила волной, приятная и неотвратимая, смывая боль, страх, напряжение. Казалось что сознание словно растворяется. Я переставал чувствовать границы своего тела. Звуки доносились будто из-под толстого слоя ваты, искажённые и растянутые. Вместо страха пришла апатия, полная и всепоглощающая. Мне стало всё равно. На сеть, на дикарей, на след Ваньки. Туман в голове сгущался, и последней ясной мыслью, проскочившей сквозь него, была догадка: это не еда, это наркотик, меня к чему-то готовят. К чему — я не знал и, под кайфом этого зелья, уже почти не хотел знать.

Последним, что я ощутил, было скользкое прикосновение сети к щеке и далёкий, как из другого мира, щелкающий звук чьего-то голоса. Потом — тишина. Но я не спал, я словно тонул. И в этой трясине бессознательного начали всплывать образы.

Сначала это был гул. Низкий, нарастающий, исходящий из самой земли. Он вибрировал в костях, в зубах. Потом появился запах — едкий, знакомый: солярка, пороховая гарь. Запах войны.

И тогда из серой мглы начали выползать танки. Они были огромными, угловатыми, как движущиеся крепости. Башни казались приземистыми и слишком длинными, со стволами орудий больше похожих на обрубки. Они двигались медленно, неотвратимо, грохот их гусениц сливался в один сплошной, давящий рёв. Я стоял среди этого стада железных исполинов, и они проходили сквозь меня, не замечая, оставляя за собой ледяное, безвоздушное пространство.

Между чудовищными машинами мелькали люди. Фигуры в военной форме, но неясного, размытого покроя. Их лица были скрыты противогазами с громадными, круглыми стёклами-глазами. Они двигались рывками, как марионетки, не разговаривая, лишь иногда поворачивая головы с механической точностью. В их движениях не было ни страха, ни ярости, только холодная, бездушная целесообразность. Они были частью механизма, шестерёнками в этой чудовищной машине.

И среди этого инопланетного марша — он.

Ванька.

Он мчался на своём «Цундаппе» прямо между гусениц чудовищных танков. Мотоцикл был цел, но двигался неестественно, словно скользил, не касаясь земли. Ванька сидел за рулём, одетый в какое-то рванье, лицо его было бледным, напряжённым, глаза широко распахнуты от ужаса. Он оглядывался, его рот был открыт в крике, но крика не было, только рёв моторов, лязг гусениц, и давящий, низкочастотный гул.

Я пытался закричать, побежать к нему, но ноги не слушались. Я мог только смотреть, как он несётся, петляя, всё дальше и дальше, вглубь этого кошмарного строя. Один из танков, самый огромный, начал медленно разворачивать башню, и длинный, тёмный ствол нацелился не на врага, а на маленькую фигурку на мотоцикле.

«Нет!» — хрипло вырвалось у меня, но звук потерялся в общем гуле. Я рванулся вперёд, и в этот момент мир перекосился. Танки, солдаты, Ванька — всё поплыло, растеклось, как краска на мокрой бумаге. Краски смешались в ядовито-неоновую грязь, звуки — в пронзительный, сводящий с ума писк. Ощущение падения в бездну, где нет ни верха, ни низа.

Потом — резкий, болезненный толчок. Не в сновидении, а в реальности. Моё тело дёрнулось, ударившись головой о землю. Галлюцинация рассеялась, как дым, но её отголоски ещё бились в висках, смешиваясь с новой, вполне физической реальностью.

Темнота, настоящая, непроглядная.

В этом мире наступила ночь.