Чужие степи – часть девятая

Глава 15

Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за остатки химического забытья. Оно пробивалось сквозь плотную, ватную пелену снотворного, и первой на этот прорыв откликнулась боль. Болело все, но особенно голова. Она казалась тяжёлым раскалённым шаром, пульсировавшим в висках в такт замедленному сердцебиению. Всё тело отзывалось тупым гулом — плечи, спина, рёбра помнили удары. Но чётче всего горело правое запястье — ледяным, металлическим жжением.

Инстинктивно я попытался отдернуть руку, убрать этот источник боли, и что-то лязгнуло. Звук был коротким, тихим.

Я заставил себя открыть глаза, преодолевая липкую тяжесть век. Полумрак. Потолок из серого брезента, знакомые тени от коптящей лампы у входа. Я лежал на своей койке в лазаретной палатке. Но всё изменилось.

Тяжёлая, холодная манжета наручников туго обхватывала запястье, впиваясь в кожу. От неё шла короткая, не больше тридцати сантиметров, цепь с толстыми, сварными звеньями. Второй её конец был наглухо пристёгнут к металлическому уголку рамы койки у изголовья. Я мог приподнять руку, отвести её немного в сторону — и всё.

Левой рукой я потянулся к наручникам. Пальцы скользнули по гладкому, холодному металлу, нащупали крошечную, тугую замочную скважину. Затем — цепь. Звено к звену, без единого слабого места. Крепление к койке прямо через раму.

Я замер, уставившись в потолок, слушая. Звуки лазарета пробивались сквозь шум в собственной голове. Кто-то храпел в двух шагах. Кто-то стонал, бормоча что-то во сне. Где-то переставляли металлический таз — тот скрежетал по утрамбованной земле пола. Привычный, почти монотонный фон.

Но теперь он не успокаивал. Он был тем, на что накладывалась чёткая, безжалостная кинолента, снова и снова проигрывающаяся у меня перед глазами. Штабная палатка. Табачный дым. Ледяные, сканирующие глаза капитана Вебера. Его лицо — маска без единой эмоции. Потом — плавное, почти элегантное движение руки к кобуре. Не было в нём ни злобы, ни азарта. Вспышка выстрела, резкая и яркая в полумраке палатки. Тело Эдика, рухнувшее на пол, и голос переводчика, сухой и безразличный, будто диктующий протокол: «…теперь у нас есть новый подход».

«Новый подход». Слова висели в сознании, тяжёлые и зловещие в своей неопределённости. Что это? Отказавшись от грубого давления, Вебер нашёл другую кнопку? Какую? Угроза другим пленным? Возможно. Но в его ледяных глазах читалось нечто более… расчётливое. Он перешёл от попыток сломать меня к чему-то иному. К попытке использовать

Я лежал, прикованный, и эта неизвестность грызла изнутри вернее любой боли. Они сменили тактику. Я был больше не загадочный пациент, а «актив». Актив, который теперь надёжно зафиксировали.

Брезент зашуршал, вошла медсестра. В руках у нее был поднос. Миска с пресной кашей, кружка с холодной водой. Она поставила поднос на маленький табурет рядом с койкой, не глядя на меня, ее движения были отточенными и безличными. Но когда она повернулась уходить, ее взгляд на мгновение скользнул по наручникам, по моему лицу. В ее глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Было что-то иное — сдержанное любопытство, смешанное с профессиональной оценкой, как если бы она рассматривала сложный клинический случай. Не пациента, а симптом. Она молча вышла.

Я не притронулся к еде. Спазм в горле не давал ничего проглотить. Я пил воду из кружки, ощущая, как холодная жидкость обжигает сухое горло. Чуть позже медсестра вернулась, забрала нетронутую еду, не сказав ни слова.

Затем пришел фельдфебель-врач. Молодое, сосредоточенное лицо. Он проверил пульс, посветил в глаза фонариком, осмотрел повязку, кивнул сам себе. Он тоже не сказал ни слова, но его взгляд, скользнувший по наручникам, был вполне красноречивен: «Ты перешел в другую категорию. Из пациента в объект».

После его ухода я снова погрузился в тягучее ожидание. Ванька. Если он здесь, то, наверное, тоже за этой колючкой. Вебер убил Эдика на моих глазах. Что помешает ему сделать то же самое с другим пленным? С сыном? Чтобы «расшевелить» меня?

Я снова попытался оценить своё положение. Прикован. Под постоянным наблюдением. Любая попытка симуляции теперь бессмысленна — они знают, что я в сознании и всё понимаю. Единственное, что у меня оставалось — это молчание. Но даже оно теперь было оружием с обратным эффектом. Молчание — новые смерти на моих глазах. А говорить… говорить нельзя.

Это был тупик.

Когда в палатку снова вошли, я даже не сразу понял, сколько времени прошло. Двое солдат с автоматами. Они отцепили наручники от койки, но не сняли их с запястья. Взяли под мышки и повели. На этот раз не в штабную палатку, а в другую, чуть больше, расположенную ближе к центру лагеря.

Внутри горело несколько ярких ламп на стойках. Стол был больше, на нем разложены карты. За столом сидел капитан Вебер. Рядом, как всегда, стоял его холеный подручный с бесстрастным лицом. Переводчик в очках с планшетом ожидал у края стола. Но теперь в помещении был четвертый.

Он сидел в кресле сбоку, откинувшись на спинку, одну ногу закинув на колено другой. На нем была синяя форма летчика люфтваффе, но без фуражки. На плечах — полковничьи погоны. Лицо — узкое, с острым, как у хищной птицы, носом и тонкими, бледными губами. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, были зачесаны назад. Он курил длинную сигарету в мундштуке, и его светло-голубые, почти прозрачные глаза изучали меня с холодным, отстраненным любопытством, с каким энтомолог рассматривает редкий экземпляр насекомого.

Вебер что-то тихо сказал ему по-немецки, кивнув в мою сторону. Полковник люфтваффе медленно выпустил струйку дыма и слегка кивнул, не отрывая от меня взгляда.

Меня усадили на табурет напротив стола, лицом к обоим офицерам. Солдаты остались у входа.

Переводчик заговорил первым, обращаясь ко мне, но глядя на Вебера, как бы получая санкцию:

— Капитан Вебер представляет полковника авиации Эрнста фон Штауффенберга. Полковник заинтересовался вашим делом.

«Фон Штауффенберг». Я в таких вещах не дока, но вроде «фон», это аристократ.

Полковник люфтваффе заговорил. Его голос был негромким, слегка хрипловатым, как у многих курильщиков, и говорил он медленно, веско, с легким аристократическим прононсом. Переводчик синхронно озвучивал русские слова.

— Капитан Вебер доложил мне о… необычном пленном. Офицер, выдававший себя за контуженного, демонстрирующий редкую выдержку. И, как я понимаю, имеющий непосредственное отношение к инциденту с угнанным нашим самолетом. Это так?

Он смотрел прямо на меня, и его взгляд, в отличие от ледяной аналитичности Вебера, был и пронизывающим, и надменным.

Я молчал. Отвечать не было смысла. Вебер всё уже рассказал.

Полковник фон Штауффенберг не стал настаивать. Он снова затянулся сигаретой, стряхнул пепел в массивную пепельницу на столе.

— Капитан Вебер — человек действия, — продолжил он через переводчика. — Его методы… прямолинейны. Иногда эффективны, иногда — нет. Ваша реакция на расстрел пленного показала, что давление через угрозу жизни других на вас действует, но не так, как хотелось бы. Вы не сломались. Вы взорвались. Это интересно, но бесполезно.

Он сделал паузу, давая переводчику и мне осознать сказанное.

— Я, в отличие от капитана, предпочитаю смотреть на картину шире. Вы не просто упрямый солдат. Вы проделали сложный путь, чтобы оказаться здесь. Рисковали, имитировали, проникли в самый центр нашей группировки. Это говорит о важной цели. Очень важной. И я сомневаюсь, что эта цель — просто разведка или диверсия. Для этого есть другие способы. — Он наклонился вперед, положив локти на стол. — У вас здесь кто-то есть. Не так ли?

Сердце ёкнуло, но эмоции я сдержал. Этот был опаснее Вебера. Тот мыслил тактически, категориями боли, страха и выгоды. Этот мыслил стратегически, категориями мотивов и целей.

— Молчание — тоже ответ, — заметил фон Штауффенберг, слегка усмехнувшись. — Но давайте отвлечемся от допроса в его грубом понимании. Позвольте мне рассказать вам кое-что, господин… полковник, как вы себя назвали. Мы, немцы, оказались здесь, в этом странном мире, не по своей воле. Наш долг — не просто выжить, а утвердить здесь порядок, основанный на разуме и силе. Капитан Вебер рассказал вам о наших планах относительно станицы. Они… утилитарны, но логичны. Однако у меня несколько иной взгляд.

Он откинулся в кресле, разглядывая кончик своей сигареты.

— Вы, русские, выносливы, жестоки в бою, привязаны к своей земле. Вам не хватает дисциплины и системного мышления, но как материал для построения нового порядка… вы имеете потенциал. Уничтожать такой материал — расточительно. Особенно в условиях, когда мы отрезаны от своих основных ресурсов.

Вебер, слушая это, слегка нахмурился, но промолчал. Было видно, что между двумя офицерами существует некое напряжение, различие во взглядах.

— Я предлагаю вам рассмотреть иной вариант, нежели тот, что предлагал капитан, — продолжал фон Штауффенберг. — Не торг из-за жизни пятидесяти человек. Более масштабную сделку. Вы помогаете нам взять станицу быстро, с минимальными потерями с обеих сторон. В обмен… мы не просто пощадим жителей. Мы интегрируем их в новую структуру. Мужчины, способные носить оружие и подчиняться приказам, будут служить во вспомогательных частях. Женщины, как и планировалось, займут свое место. Но не как рабыни, а как… гражданки второго сорта, но с определенными правами. Ваши дети получат шанс на образование и место в новом обществе. А вы… вы сможете возглавить русский вспомогательный контингент. Под нашим, разумеется, контролем. Вы сохраните жизни своих людей и получите власть. Не иллюзорное обещание от капитана, а реальное положение.

Он предлагал не просто предательство. Он предлагал коллаборационизм в грандиозном масштабе. Стать старостой при новых хозяевах. Предать всех, чтобы «спасти» их в новом, извращенном качестве.

— Вы предлагаете мне стать полицаем, — хрипло сказал я, впервые нарушив молчание.

Фон Штауффенберг усмехнулся, не дожидаясь перевода, словно понял меня. Знает язык?

— Я предлагаю вам стать разумным правителем в новых условиях. Сохранить то, что можно сохранить. Иначе станица будет взята штурмом. Капитан Вебер прав в одном: мы возьмём её. И тогда последствия будут куда хуже. Хаос, мародерство, массовые расстрелы за сопротивление. Выбор между контролируемой сдачей и кровавой бойней. Между жизнью на строгих условиях и смертью. Вы, как старший офицер, должны понимать логику такого выбора. — подтверждая мою догадку, произнес он на достаточно чистом русском, почти без акцента, и снова наклонился, его голос стал тише, убедительнее:

— Подумайте о тех, кто вам дорог. Сейчас они за колючей проволокой или в обречённой станице. Через несколько дней они могут быть мертвы. Или… они могут жить. Под вашей защитой. Вам решать, какой приказ вы отдадите своей совести.

Он откинулся, давая мне подумать. Вебер наблюдал молча, его лицо было непроницаемым. Было ясно, что фон Штауффенберг переигрывал его, предлагая более изощрённую, более страшную ловушку. Вебер ломал, аристократ — соблазнял властью и мнимым спасением. И тот, и другой пути вели в пропасть.

Я сидел, скованный наручниками, и смотрел на карту на столе, на которой, без сомнения, была изображена станица с ее окрестностями. Смотрел, и бездумно запоминал. Где-то там были Аня, девочки, Олег, все остальные. И здесь, в метрах от меня, возможно, за колючкой, был Ванька. Мне предлагали стать Иудой, чтобы, как мне казалось, спасти их. Но цена спасения была хуже смерти. Или нет?

Немец вынул часы из кармана кителя, щёлкнул крышкой, взглянул на циферблат.

— У вас есть время до утра, господин полковник, — сказал он через переводчика, вставая. — Подумайте. Капитан Вебер, — он кивнул в сторону последнего, — будет ждать вашего решения. И, в зависимости от него, определять методы дальнейшего… взаимодействия.

Он поправил китель, бросил последний оценивающий взгляд на меня и вышел из палатки, пропустив перед собой холодный ночной воздух. Вебер что-то коротко сказал солдатам. Меня снова подняли и повели обратно в лазарет, к ожиданию и к выбору, который не оставлял места для чести.

Приковав меня к койке, немцы ушли. Снотворного, на удивление, не было. Часовой — угрюмый ветеран — курил у входа. Я лежал, уставившись в темноту, чувствуя, как стены тупика смыкаются. Предложение аристократа-летчика, холодная расчетливость Вебера, смерть Эдика. И тикающие часы до утра, когда потребуют ответа.

От безысходности я дёрнул руку на цепи. Лязгнул металл. И мой взгляд упал на тонкую, темную трещину в уголке рамы у изголовья, у самого крепления кольца. Брак литья. Шанс.

Дождавшись, когда часовой начнет клевать носом в предрассветной дремоте, я собрал всю свою силу. Упёрся ногами, напряг спину и плечо, и начал давить не рывками, а непрерывным, нарастающим усилием. Мускулы горели, в висках стучало. Раздался тихий, высокий «динь» — треснул шов. Еще усилие. С сухим хрустом, едва слышным, уголок рамы согнулся, и кольцо с цепью оказалось на свободе.

Я замер, обливаясь потом. Часовой не шелохнулся.

Дальше действовал на автомате. Подкрался сзади к дремлющему часовому, накинул петлю цепи на шею и рванул на себя, зажимая ему рот. Тело обмякло. Я стащил с него нож и автомат MP-40, пристегнул ножны к поясу, на голову натянул пилотку.

Теперь — к пленным. Добравшись до загона, я увидел одного часового у входа. Вышка была пуста. Метнул нож. Попал точно. Часовой рухнул без звука. Я откинул засов и вошёл внутрь.

Нашел Ваньку по силуэту, по тому, как он лежал, свернувшись. Разбудил, прикрыв ему рот. В его глазах, когда он узнал меня, был шок, а потом — надежда. Я показал знак молчать.

— Только мы. Остальных не спасти, — прошептал я, и он, с болью в глазах, кивнул, понимая.

Мы выскользнули из загона. Я снова задвинул засов. Взял его под локоть, отвёл в сторону, сам пошел к мотоциклам. Часовой здесь дремал, я убрал его тем же ножом, быстро и тихо. Осмотрел «Цундапп» с коляской. Бензин был. Ключи в замке зажигания. Вернулся за Ванькой.

— Не заводим, — тихо сказал я. — Толкаем. Тише.

Мы вдвоем, напрягая все силы, покатили тяжелую машину с коляской по траве, стараясь минимизировать шум. Медленно, метр за метром, мы выкатили Цундап за линию палаток, в более темную зону у самого края лагеря, к началу пологого спуска в степь. Вдалеке на востоке уже серела полоса зари. Времени не было.

Спрятав мотоцикл за грудой пустых бочек и ящиков, я обернулся к Ваньке. Его лицо в скупом свете начинающегося рассвета было бледным и решительным.

— Слушай, и запоминай, — зашептал я, хватая его за плечи. — Им нужны наши женщины. Для своих солдат, для «нового порядка». Это главная их цель. И удар… основной удар будет с севера. Я видел отметки на карте. Там будут танки, главные силы. Запомнил?

— Женщины. Удар с севера, — повторил он, сжимая белые от напряжения губы.

Я оглянулся. Лагерь начинал просыпаться. Слышались первые команды, лязг котелков. Скоро хватятся часовых.

— Теперь слушай самое важное, — я впился в него глазами, переводя взгляд на мотоцикл. — Вдвоем нам не уйти. Сейчас светло, ты еле на ногах стоишь, они догонят нас за пять минут.

Он недоуменно моргнул.

— Я вернусь в лагерь и пошумлю там, — продолжал я быстро. — Как услышишь, что началось — заводи мотор и дуй что есть сил к станице. Это твой шанс проскочить. Понял? Не раньше! Только когда уже весь лагерь подниму на уши.

— А ты? — в его голосе слышался откровенный страх.

— Нормально всё будет, главное вернись к нашим и расскажи им что удалось узнать. — Мой шёпот был жёстким и быстрым. — От тебя зависит, выживет ли станица.

Он схватил меня за рукав.

— Вместе! Сядем и поедем сейчас!

— Сейчас? — я резко мотнул головой в сторону лагеря, где уже слышались утренние команды. — Сейчас заведешь — и через тридцать секунд за тобой пришлют десяток мотоциклистов с пулеметами. Только в суматохе есть шанс. Больше не обсуждаем.

Я сунул ему в руки нож.

— Бери. Сиди тихо, жди. Как начнётся пальба — заводи и уматывай. Не оглядывайся, не останавливайся. Передай там: фрицам нужны наши женщины, главный удар — с севера.

Он кивнул. Один раз.

Я обнял его, грубо, сильно, чувствуя под тонкой грязной рубахой ребра. Потом развернулся, и не оглядываясь пошёл обратно, в просыпающийся лагерь, глубже натягивая на лоб пилотку. Теперь моя задача была не просто отвлечь. Мне нужно устроить такой грохот, чтобы под его прикрытием мог уйти даже танк.