Чужие степи – часть девятая

Глава 19

Полежав немного, я встал, подошёл к окну. Уже светало, но только так, едва-едва. На улице ни людей, ни огней, лишь тёмные силуэты крыш да угрюмые очертания деревьев на фоне чуть светлеющего неба.

Достал из шкафа чистую одежду: брюки, футболку, ветровку. Скинул немецкий мундир, переоделся. Идея, навязчивая и не дававшая покоя с момента пробуждения, оформилась в решение.

Объехать всё. Каждую позицию. Мало ли…

Есть не стал, воды кружку выпил, и проверив давление в велосипедных шинах, выкатил велосипед за ворота.

Наверх по четвертой, там, на перекрестке, в переулок ведущий к восточному валу. Велосипед мягко поскрипывал, шины шуршали по мелкому камню.

Сначала показались окопы внутреннего, последнего рубежа, сейчас они были пусты, но в случае опасности занять места на этих позициях недолго. Объехав окопы по узкой, утоптанной тропинке, я упёрся в небольшой ров отделяющий последний рубеж от следующего кольца обороны. За ним — частокол из кольев с натянутой, как струны, колючей проволокой, блестящей холодными каплями росы. И уже потом — основные заграждения: толстые, врытые в землю столбы с рядами колючей проволоки в несколько слоёв, переплетённой так, что не продраться ни человеку, ни зверю. В нескольких местах виднелись аккуратные таблички: «МИНЫ».

Дорога, вернее, то, что от неё осталось, вильнула вдоль колючки. Я слез с велосипеда и повёл его рядом, внимательно глядя под ноги. Здесь, между линиями заграждений, земля была утрамбована тысячами ног, испещрена колеями от телег и тягачей.

Дальше дорогу преграждал противотанковый ров. Глубокий, с отвесными стенками, усиленными плетнём и горбылём. Через ров были перекинуты узкие, съёмные мостки из толстых досок — для своих. Сейчас они были на месте. Я перекатил через них велосипед, снова сел в седло.

За рвом начиналась зона основных огневых позиций. Земля здесь была изрыта и перекопана основательнее. Вместо длинной траншеи — система отсечных позиций, бетонные колпаки пулемётных дотов, присыпанные дёрном, и открытые орудийные дворики.

В одном таком дворике, за мешками с песком, стояла противотанковая пушка. Похоже что та самая из которой стреляли мы с Саней, немецкий трофей. Её щит был испещрён сколами и надписями мелом, а ствол, тщательно протёртый, смотрел в щель между насыпями. Возле неё никого не было, но неподалеку, в темном проеме блиндажа, показалось какое-то шевеление.

Не задерживаясь, я проехал дальше. Тропинка нырнула в неглубокий лог, и из-за бруствера показалась угловатая, приземистая тень, врытая в землю по самые катки. Мотолыга — наша старая, гусеничная машина.

Её корпус, когда-то хаки, сейчас был покрыт слоем нарочито грубой мазни — грязи, перемешанной с известью, чтобы разбить силуэт. На месте штатной башни была смонтирована самодельная башенка из сваренных бронелистов, и из неё, как жало, торчал длинный, массивный ствол крупнокалиберного МГ-131, наверняка снятого с одного из немецких самолетов. Пулемёт был прикрыт от осколков щитком, сваренным из стального листа. Судя по свежим следам сварки, поставили его сюда недавно, раньше тут был ДШК, а теперь вот, из трофеев. Вообще за последнее время всё что можно, переделывалось под «немцев», под те виды оружия к которым имелись боеприпасы.

Машина стояла не просто в укрытии — она была вкопана. Гусеницы по нижний край ушли в грунт, корпус обсыпан бруствером из мешков с землёй. Над позицией возвышалась лишь эта башенка с пулемётом. Получился не танк, а стационарная огневая точка с возможностью передислокации. Из её капонира простреливалась вся низина и подступы к соседнему доту.

Я притормозил. Из приоткрытого люка, окутанный парком от дыхания, выглянуло заспанное, моложавое лицо механика-водителя. Он, узнав, кивнул, зевнул и скрылся внутри. Я тронулся дальше, оставляя эту вросшую в нашу оборону стальную кочку позади.

Тропинка, петляя между земляными валами и позициями, медленно, но верно вела меня к восточному командному пункту — центральному блиндажу этого сектора. Если Ванька и прошел через восточный, то здесь отметился точно.

Само сооружение было зарыто в землю и замаскировано. К двери, обитой жестью, вела короткая лестница вниз. Я положил велосипед, спустился по ступеням и, потянув на себя дверь, вошел внутрь.

Внутри было темно, горела одна-единственная лампа-коптилка. За грубым столом из досок сидели двое. Я знал их обоих: Степан, из пришлых, и Мирон, наш, ветеран, с самого начала. Они подняли головы при моем появлении.

— Здорово мужики, — кивнул я, скидывая капюшон ветровки.

— И тебе не хворать, — хрипло отозвался Степан. — Чего так рано?

— Ребята, тут такой вопрос… Моего Ваньку не видели?

Они переглянулись. Мирон тяжело вздохнул, потер ладонью щетинистую щёку.

— Ваньку? Нет, Василий. Не видели.

Я постоял секунду, кивнул, словно просто получил рядовой доклад.

— Понятно. Ладно, дальше побегу.

Выехав с восточного участка, я свернул на центральную дорогу и, прибавив ходу, направился к северному флангу. Раз здесь не видели, может, там? Но северный фланг был самым глухим, выдвинутым далеко вперёд. Если Ванька шёл с той стороны, его должны были скорее подстрелить, чем пропустить. Тем не менее, я проехал вдоль окопов', миновал бетонный дот, где дежурили трое, и получил в северном блиндаже такой же ответ: «Не было тут никого, Василий». Надежда, и без того слабая, окончательно испарилась, шансов больше не было.

Развернув велосипед, я поехал к штабу, и вскоре уже толкал тяжелую, обитую войлоком дверь.

Внутри было «густо» от табачного дыма. За столом, заваленным картами и заставленным стаканами, в дымовой завесе сидели четверо.

Прямо передо мной, обхватив голову руками, Твердохлебов. Рядом с ним, нервно постукивая пальцами по столу, —напряжённый Штиль. Слева от них, откинувшись на спинку табурета и куря самокрутку, сидел Олег.

Справа, что неожиданно, я увидел Василича.

Все четверо на секунду замолчали и повернули головы ко мне.

Молча кивнув в ответ на тяжёлые взгляды, я опустился на свободный табурет в углу, под низким, закопчённым потолком.

Сначала я просто слушал, давая усталому сознанию втянуться в русло чужих голосов. Твердохлебов, нахмуренный, водил пальцем по карте северного фланга.

— … значит, основной удар танков ждём здесь, у высотки. Первая и вторая линия должны встретить их перекрёстным огнём, а потом отходить по траншее сюда, на запасные позиции. Если проломят — вступает резерв.

Штиль что-то быстро помечал в блокноте, его лицо было скрыто дымом.

Именно тогда до меня начало доходить. Они говорили о предстоящей атаке. О тяжёлом, кровавом, классическом штурме с артподготовкой, танками и волнами пехоты. В их расчётах, в распределении сил, в тревоге за резервы — не было и намёка на ту единственную, призрачную переменную которую мне удалось «добыть».

— Вы что, всерьёз рассчитываете, что они ударят всей силой? — не выдержал я, и мой голос прозвучал резко, нарушая ритм их тяжёлого планирования.

Все взгляды разом устремились ко мне из дымовой пелены. Твердохлебов тяжело вздохнул, и я поймал быстрый, предостерегающий взгляд Олега. Они оба знали, о чём я. Но Штиль и Василич — нет.

— А как ещё, Василий? — спросил Твердохлебов, и в его тоне звучало не раздражение, а усталая констатация факта, адресованная скорее непосвящённым.

— Но договорённость… — начал я, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего. — С полковником. Он дал слово.

— Договорённость? — перебил сухо, с лёгкой, но ядовитой усмешкой, Василич. — С фрицем, которого ты взял в плен и отпустил? На каком основании он станет держать слово перед тобой? Это не договорённость, Василий. Это наивность. Или отчаяние.

Штиль, не отрываясь от своей пометки, добавил тихо, но чётко:

— У него свои цели и своя присяга. Доверять слову вражеского офицера, попавшего в безвыходное положение, — всё равно что доверять волку, которого временно загнали в угол.

Я чувствовал, как подступает раздражение, смешанное с бессилием. Я не мог раскрыть главный козырь — почему полковник мог поверить и пойти на сделку. Твердохлебов и Олег молчали, и в их молчании читалась та же напряжённая осторожность.

— У меня были с ним… свои переговоры, — сквозь зубы сказал я, глядя на Твердохлебова, пытаясь передать взглядом то, чего нельзя было озвучить. — У него есть причины выполнить условие.

— Причины, о которых мы не знаем, — резко парировал Василич. — И потому не можем на них полагаться. Война — не место для тайных пари между джентльменами.

— Мы этот шанс не отбрасываем, Василий, — снова вмешался Твердохлебов, и его голос прозвучал как приказ, закрывающий тему для Штиля и Василича. — Мы просто не можем положиться на него полностью. Если его авиация ударит мимо — отлично. Мы используем замешательство. Но если нет… — Он ткнул пальцем в кружки на карте, обозначавшие зенитные расчёты, и его взгляд, встретившийся с моим, говорил: «Я понимаю, но вынужден это говорить». — … у нас будет план «Б». Мы готовимся к бою. К настоящему.

Олег молча выпустил струйку дыма. Его взгляд, встретившийся с моим через стол, был тёмным и понимающим. Он верил мне — или, по крайней мере, верил в мою правоту. Но он тоже не мог сказать ничего вслух.

— Понял, — тихо сказал я, откидываясь на спинку табурета. В тишине, последовавшей за моими словами, слышалось только потрескивание фитиля в лампе и тяжёлое дыхание Штиля.

— Допустим, твой фриц слово сдержит, — неожиданно начал Василич, его взгляд был прикован к карте, но мысли явно витали где-то дальше. — Допустим, его «юнкерсы» отбомбятся по лесу, а артиллерия долбанёт туда же. Что это меняет?

Он поднял глаза, и в них горел холодный, профессиональный интерес.

— Немецкая тактика, какова она была в их мире и каковой осталась здесь, — палец Василича упёрся в схему наших укреплений, — не меняется. Ордунг. Дисциплина и порядок — это раз. Они никогда не пойдут в лобовую атаку на необработанную артиллерией и авиацией позицию. Даже отработав первый раз вхолостую, их командир увидит перед собой нетронутый укрепрайон, который без обработки ни один здравомыслящий офицер атаковать не полезет. Во-вторых, они не глупы и тоже хотят жить. Из какого бы года они ни выпали.

В его словах была неутешительная, железная логика. Даже наш козырь мог оказаться бесполезным. Если немцы увидят, что их бомбёжка не нанесла урона, они просто не начнут штурм. Отложат, вызовут разведку, начнут искать причину. А время работает против нас.

— Тогда нужно им эту обработку показать, — сказал я, и все взгляды снова устремились ко мне. — Одновременно с их налётом. Не ждать, пока они сами поймут, что отбомбились мимо. Заложить заряды там, где должны упасть их бомбы. И подорвать. Сымитировать воздушную и артиллерийскую атаку.

В блиндаже стало тихо. Штиль перестал писать. Олег замер с самокруткой на полпути ко рту. Даже Твердохлебов пристально уставился на меня.

— Спектакль, — медленно произнёс Олег. — Грохот, взрывы, столбы дыма и земли именно в том квадрате… Если сделать это синхронно с их ударами с воздуха…

— Они решат, что цель поражена, — закончил мысль Василич, и в его глазах вспыхнула та же искра холодного азарта. — Их наблюдатели с передовых постов или с воздуха доложат об успешной обработке позиций. И тогда… тогда их пехота и танки получат приказ наступать. Они пойдут в атаку.

— В ловушку, — тихо добавил Штиль, и впервые за весь вечер в его голосе не было скепсиса, только сосредоточенность. — Они клюнут на свою же доктрину.

Твердохлебов долго смотрел на карту, будто проигрывая в голове все возможные сценарии. Потом он резко кивнул.

— Готовим оба плана. «А» — если фриц соврал, и бомбы полетят на нас. «Б» — если он сыграет по нашим правилам, и мы подготовим спектакль. — Он посмотрел на каждого из нас. — Олег, собери ребят, объясни задачу. Василич, Штиль — перепроверьте расчёты резервов на случай, если атака всё же пройдёт по полной программе. Василий… — Его взгляд задержался на мне. — Ты задержись, у меня к тебе отдельный разговор.

Когда тяжелая дверь захлопнулась за спиной уходящих Олега, Штиля и Василича, в блиндаже остались только мы вдвоем. Треск фитиля в коптилке внезапно стал очень громким. Твердохлебов не сразу заговорил, потянулся за оставленным Олегом кисетом, медленно начал крутить цигарку.

— Василич вернулся не просто так, — начал он, не глядя на меня, сосредоточившись на тонкой бумаге. — Там, в городе, главари банд — не дураки. Они прекрасно понимают, — Твердохлебов прикурил от лампы, втянул дым. — Если наша станица падёт, следующие — они. Немцам после «успеха» здесь понадобятся новые ресурсы. Город — лакомый кусок. Поэтому они согласились помочь. Условно.

— Условно? — переспросил я.

— Условно. Они выставляют людей. Около тысячи. Тяжёлого вооружения нет — машины с пулемётами, стрелковка. Но есть кое-что… — он посмотрел на меня сквозь дым. — Несколько «мух» и «РПГ». Берегли на крайний случай, а теперь решили, что случай самый что ни на есть крайний.

— У нас ведь тоже есть РПГ? — спросил я, но мысль уже ушла дальше.

Твердохлебов кивнул.

— Есть. Несколько. — Он помолчал, и следующая фраза прозвучала совсем неожиданно: — Мы им патроны дали. Из наших запасов. Калибр под их стрелковку.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, холодный укол не столько даже возмущения, сколько осознания риска.

— Мы им патроны дали? — переспросил я, убедившись, что правильно понял. — Свои?

— Свои, — подтвердил Твердохлебов без тени сожаления. — Потому что тысяча человек с пустыми стволами — это не союзники, это бесполезный балласт. Или будущие трофеи для немцев. А тысяча человек, способных вести хотя бы пятнадцатиминутный интенсивный огонь по немецким тылам — это уже фактор. Мы купили этот фактор.

Я молча переваривал это.

— Суть в другом, — продолжил Твердохлебов, словно не замечая моего молчаливого шока. — Их силы собираются здесь. — Он ткнул пальцем в точку на карте, примерно на полпути между городом и станицей, в устье одной из речек. — Удар они наносят в момент, когда немцы пойдут в атаку. По идее, должны ударить им в тыл, отвлечь, посеять панику.

Я долго смотрел на схему, на три условных «кулака» — наш, сжавшийся в крепость, немецкий, готовый ударить с севера. И третий, маленький, притаившийся сбоку. Вооруженный нашими же патронами.

— Ты не думаешь, — спросил я медленно, поднимая глаза на Твердохлебова, — что они могут ударить не по немцам? Что эти наши патроны полетят в наши же спины, когда мы будем отражать лобовой удар? Или… или они вообще заодно с фрицами? Немцы ведь тоже могут пообещать им что-то. Часть добычи. Саму станицу, после зачистки. И наши же склады в придачу.

Твердохлебов затянулся, его лицо в клубах дыма стало непроницаемым.

— Думаю. Конечно, думаю, — сказал он глухо. — Они — бандиты. У них нет понятия «свой-чужой», есть «выгодно-невыгодно». Сейчас им выгодно, чтобы мы немцев измотали. А дальше… — Он сделал паузу. — Дальше будет видно. Василич настаивает, что договор честный, что они боятся немцев больше, чем хотят нашу землю. И что патроны — это знак доверия с нашей стороны. Залог. Но я…

— Но ты не веришь, — закончил я за него.

— Я верю только в Бога и в своих людей, — отрезал Твердохлебов. — И в то, что двадцать ящиков патронов — это цена, которую мы, возможно, зря заплатили. Но иного выхода не было. Всё остальное — переменные. Городские — переменная. Твой немец — переменная. Мы должны играть так, чтобы любая из этих переменных, обернувшись против нас, не стала смертельной.

Он потушил недокуренную самокрутку о край стола.

— Поэтому спектакль со взрывами — это хорошо. Это заставляет немцев пойти в лобовую атаку, подставить себя под наш огонь и… под возможный удар с тыла, если городские решат быть «союзниками». А если городские решат быть шакалами… — Он тяжело вздохнул. — Тогда у нас будет очень тяжёлый день. И мы будем отстреливаться от них патронами из тех же партий, что им отдали. Вот такая арифметика.

— А на их аэродром? Не думали подобраться?

Твердохлебов посмотрел на меня долгим, усталым взглядом, в котором не было ни упрека, ни раздражения, лишь тяжелая констатация факта.

— Думали, Василий. Не просто думали. Дважды пытались. — Он тяжело вздохнул, и его плечи слегка сгорбились. — Аэродром у них в чистом поле, видимость — километров на десять. Первый раз один парень вернулся, пулевое в легком, еле дотянул. Говорит, даже не понял, откуда стреляли.

Он помолчал, вытирая ладонью лицо.

— Второй раз хотели минометами накрыть с дальней дистанции, но не доехали, потеряли двоих, минометы пришлось бросить.

Он поднял на меня глаза.

— Подойти близко нельзя, Василий. Степь — она как стол. И они этот стол прикрыли так, что любая мушка видна. Пока не наткнёшься на секрет в землю зарывшийся, или на пулемёт в глиняном холмике, не поймёшь. А как наткнёшься — поздно будет.

Я смотрел на карту, и она вдруг перестала быть просто схемой. Она стала полем сложной, многоходовой игры, где мы не только отдавали свои фигуры, но и вооружали чужого, ненадёжного игрока, сидящего за тем же столом. И наша ставка в этой игре была самой высокой — само существование.

— Значит, готовимся ко всему, — констатировал я, и это звучало как окончательный приговор.

— Ко всему, — подтвердил Твердохлебов, и в его глазах читалась та же гнетущая тяжесть выбора, который, возможно, уже был ошибкой.