Чужие степи – часть девятая

Глава 2

Семеныч вышел, и через пару минут вернулся, подталкивая перед собой второго пленного. Этот был другого склада — лет пятидесяти, не меньше. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, с коротко подстриженной седеющей щетиной. Он шёл, слегка прихрамывая, но держался прямо, плечи не сутулились. Его форма, та же серая гимнастёрка, сидела на нём, как на вешалке, будто он за последние месяцы сильно сбросил вес. Рану, перевязанную на бедре, он берег, лицо его было не испуганным, а усталым до полного безразличия. Взгляд, тусклый и отрешённый, скользнул по нам, по лампе, по дрожащему первому пленному, и в нём не было ни ненависти, ни страха — лишь глубокая, апатичная покорность судьбе.

Семеныч усадил его на другой ящик, в полутора метрах от молодого гефрайтера. Тот даже не обернулся, сидя, сгорбившись, и упрямо уставившись в свои колени. Но я видел, как напряглись его плечи.

— Спроси у него то же самое, — тихо сказал я Валере, не сводя глаз со старшего немца. — Имя, звание, часть.

Валера перевёл. Старый солдат медленно поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым, без тряски.

— Обер-ефрейтор Ганс Фольмер. 2-я рота, 157-й пехотный.

Он говорил чётко, без запинки, как докладывал, наверное, тысячу раз за свою службу. И сразу видно было — он не собирался врать по мелочам. А вот что будет, когда дойдёт до главного…

Я внимательно посмотрел на обоих пленных, потом медленно повернулся к Валере.

— Спроси их, куда тащили баржу?

Валера перевел. Молодой гефрайтер лишь глубже втянул голову в плечи. Старый обер-ефрейтор медленно выдохнул и снова пожал плечами, односложно бросив что-то по-немецки.

— Говорит, он артиллерист. Его задача — пушку обслуживать. Маршруты знают офицеры, а те убиты.

— Переведи дословно, — тихо, но очень чётко сказал я Валере, не отрывая взгляда от старшего немца. — Скажи им вот что. Тот, кто ответит на вопрос первым, будет жить. Тот, кто не ответит, умрёт. Сейчас. Пытать не будем, времени нет. Один живёт, второй — нет. Выбирайте.

Валера перевёл, его голос дрогнул на последних словах. Эффект был мгновенным.

Молодой гефрайтер резко поднял голову. Его глаза, широкие от ужаса, забегали между нами, старшим товарищем и темной стенкой палатки. Его губы задрожали.

Старый Фольмер тоже изменился в лице. Апатичная усталость будто осыпалась, обнажив решимость и презрение. Он что-то резко и отрывисто бросил молодому, даже не глядя на него. Судя по тону — приказ молчать.

— Он ему сказал не сметь говорить, — перевёл Валера.

Я медленно достал из кобуры на поясе только что затрофеенный «Вальтер» P38. Не спеша передёрнул затвор, досылая патрон в патронник.

— Выбирайте, — повторил я, направив ствол не на кого-то конкретно, а в пространство между ними. — У вас есть минута. Потом я решу за вас. И умрут оба.

Валера перевел.

Старый напрягся, молодой начал всхлипывать.

Демонстративно глянув на часы, я дождался круга секундной стрелки и резким движением схватил старого обер-ефрейтора за воротник гимнастёрки. Тот попытался сопротивляться, но рана в бедре дала о себе знать — он ахнул от боли и едва не упал. Я протащил его к выходу из палатки, не глядя на молодого. На пороге, в сереющей рассветной мгле и под холодным дождём, его принял один из наших бойцов, молча и крепко взяв под локоть.

— Обратно его уведи. — сказал я, отошёл на пару шагов в сторону, поднял пистолет и выстрелил в воздух. Грохот выстрела, приглушённый дождём, всё равно прозвучал оглушительно резко. Я тут же развернулся и шагнул обратно в палатку, на ходу вновь передёргивая затвор — для верности, чтобы все видели действие.

Молодой гефрайтер, услышав выстрел, вскрикнул. Когда я вошёл, он уже не сидел, а стоял на коленях, его лицо было залито слезами и соплями, глаза — безумные от ужаса. Он забормотал, захлёбываясь, глядя не на меня, а на Валеру, как на единственное спасение.

— Er redet! — выдохнул Валера. — Он говорит! Он готов говорить!

Я остановился в полушаге от него, всё ещё держа пистолет наготове.

— Хорошо, — сказал я ровно.

Немец заговорил быстро, захлёбываюсь, выплёскивая слова, будто боялся, что его остановят. Валера едва успевал переводить, его голос звучал сбивчиво, но ключевые фразы выхватывались чётко.

— Он… он действительно не должен был знать. Но он видел, как командир роты смотрел карту вчера утром… Он стоял на посту у рубки. На карте была отмечена точка… — Какое-то название, он не помнит… Но может показать на карте, если мы дадим… Он запомнил изгибы реки…

Немец продолжал тараторить, его глаза бегали от Валеры ко мне и обратно.

— Следом за нами… должен идти большой конвой. Буксир, две баржи под охраной, два катера, как наш… График… если ничего не случилось, они будут здесь следующей ночью. Везут… он точно не знает, но думает, то же самое… танки, пушки, может, машины…

Он сделал паузу, сглотнув, и выдохнул последнее, самое главное, словно сбрасывая с себя смертный груз:

— И атака… на… Если всё идёт по плану… через неделю. Ровно через неделю. Все силы должны быть стянуты к тому времени.

Он замолчал переводя дух. Я встретился взглядом с Олегом. В его глазах не было удивления, — только холодная, мгновенная переоценка всей ситуации. Семеныч, стоявший у входа, тихо свистнул.

— Через неделю… — пробормотал он. — Мало времени. Очень мало.

Немец, видя, что его не убили сразу, немного успокоился, но теперь дрожал уже от истерической надежды.

— Он говорит… он всё сказал. Просит… чтобы его не убивали, — перевёл Валера.

Олег наконец пошевелился. Он подошёл к столу, взял карандаш.

— Пусть показывает на карте. Точку разгрузки и загрузки, откуда они тащат технику.

Я подошёл к столу, оттеснив Валеру. Пленный, дрожащими руками, потянулся к карандашу. Его информация могла быть ложью, попыткой выиграть время. Но слишком многое сходилось — и график перебросок, и скопление техники. И эта дата… Через неделю. В голове немедленно начался отсчёт. Семь дней, чтобы подготовиться, чтобы… найти сына. Если он ещё жив, то его группа могла наткнуться именно на этот нарастающий кулак противника.

Всё ещё дрожа, немец провёл карандашом по карте. Линия остановилась на участке реки, который я знал — он был немногим ближе к тому месту, где у нас находилась заброшенная подземная база. До аэродромов, откуда мы с Нестеровым когда-то угнали «Юнкерса», оттуда было далеко.

Вывод напрашивался сам собой.

— Значит, где-то здесь, рядом с точкой загрузки, и стоят их основные пехотные части, — сказал я тихо, больше самому себе. — Там, где река делает эту широкую петлю и выходит на равнину.

Олег молча кивнул.

— Нужно выяснить, откуда у них катера и баржи берутся. Наверняка где-то здесь же, неподалёку, что-то еще. Узнаем, тогда можно будет уже плюс-минус оценить реальный масштаб.

«Масштаб бедствия», — мрачно подумал я, глядя на зигзаг карандаша.

— Нам ещё повезло, — проговорил я вслух. — Повезло, что вся эта фашистская братия не появилась прямо у нас под носом. Тогда о каком-либо сопротивлении можно было бы забыть. Вообще.

Остальных пленных допрашивали уже без меня. Как только карандаш выпал из дрожащих пальцев немца, а Олег начал задавать уточняющие вопросы Валере, я почувствовал, как всё внутри вдруг обрывается. Словно натянутая до предела струна, которая внезапно лопнула. Слабость накатила волной — не просто усталость, а тяжеленная, тошнотворная пустота в мышцах и костях. В висках застучало, в ушах зазвенело.

Я отстранился от стола, пошатнувшись. Олег что-то спросил, кивнув в мою сторону, но я даже не разобрал слов. Просто махнул рукой — мол, справляйтесь сами.

Выбравшись из душной палатки, глотнул влажного, рассветного воздуха. Дождь почти прекратился, небо светлело. В лагере ещё кипела работа — переносили трофеи, что-то чинили на катерах. Но для меня всё это превратилось в отдалённый, не имеющий значения шум.

Я дошёл до своего планера, стоявшего под маскировочной сетью. Ноги были ватными. Не думая ни о чём, сунул рюкзак под голову вместо подушки и просто повалился на мягкую, влажную траву прямо под крылом. Веки сомкнулись сами, будто их придавили. Последнее, что я смутно ощутил, — это далёкие, приглушённые голоса.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно. Он был настолько ярок, осязаем, что не оставлял и тени сомнения — это реальность.

Я был не собой. Я был другим. Высоким, костистым, в чёрной, пропылённой форме. На плечах — странные, угловатые погоны. В ушах — гул голосов, говорящих на русском, но с непривычными, старомодными оборотами.

Я стоял в низком, наскоро сколоченном блиндаже. Стены укреплены жердями, вокруг тусклый свет керосиновой лампы. Передо мной — командиры. Форма — тёмно-зелёная, похожая на ту что была во сне с Нестеровым, но не совсем. Погоны, фуражки с кокардами, у одного даже монокль. Их лица сосредоточены и непроницаемы.

— … Прорвать оборону на этом участке, — говорил старший, тыкая указкой в раскинутую на столе карту. — Противник закрепился на высотах 73.5 и 74.2, огнём мешают переправе. Ваша задача проломить их позиции, подавить огневые точки и обеспечить прикрытие правого фланга переправы до полного завершения операции. Вопросы?

Голос, который исходил из моей груди, ответил хрипловатым басом, без тени колебаний:

— Вопросов нет, ваше превосходительство. Проломить и прикрыть.

Мне — нет, ему — кивнули, показывая что не задерживают. Я-он вышел из блиндажа в предрассветную мглу.

Вышел, осмотрелся.

Полевой лагерь раскинулся на многие сотни метров. Не палатки — брезентовые навесы, землянки. И техника. Незнакомые, угловатые, здоровенные машины. Мотоциклы с колясками, похожие на грубые железные ящики. Бронеавтомобили с высокими колёсами и пулемётными башенками. И танки. Их было несколько, выстроенных в ряд, как спящие чудовища.

Они не были похожи ни на немецкие «Тигры», ни на наши Т-34. Это были махины с огромными, высокими башнями, в которых торчали короткие, толстые дула орудий. Броня — массивная, литая, с резкими гранями. Гусеницы — широкие, метр, нет, даже шире. Они стояли, слегка осев на грунт.

Я подошёл к одному из них, головному, и потянулся к скобке на броне, чтобы залезть. И в этот миг мир сна задрожал, поплыл. Гул моторов стал нарастать не извне, а откуда-то изнутри, сливаясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом дизеля. Ледяная сырость травы под щекой проступила сквозь грёзу. Сон трещал по швам, унося с собой образы стальных чудовищ, чужую форму и приказ, обречённый на выполнение в какой-то иной реальности.

Проснулся я резко, без промежуточных состояний, словно из глубины выбросило на берег. Сперва увидел небо — голубое, холодное, с высоким, уже почти полуденным солнцем, просвечивающим сквозь редкие облака. Потом, медленно, как сквозь вату, добрался до часов. Половина двенадцатого.

Не вскакивал сразу. Лежал на спине, чувствуя, как в голове крутятся обрывки сна. Не просто картинки — тактильные ощущения: холодный металл скобки под пальцами, запах бензина и масла в носу, низкий гул голосов в блиндаже. «Так уже было» — напомнил внутренний голос. Не просто фантазия усталого мозга. Я закрыл глаза, пытаясь запомнить каждую мелочь: изгиб линий на карте, угловатые тени от керосиновой лампы, ощущение массивности танковой брони под ладонью. Пока образы не расплылись, не растворились в дневном свете.

Наконец, решив это занятие достаточным, поднялся, сел, потер лицо ладонями. Осмотрелся.

Лагерь дремал. Где-то у воды тлел костёр, над ним вился слабый дымок. Возле одного из катеров двое мужиков что-то неспешно чинили, тихо переговариваясь. Из палаток доносился храп. Большинство людей, вымотанных ночным боем и работой, спали, пользуясь редкой передышкой. Даже птицы щебетали как-то лениво.

Поднявшись на ноги, я потянулся, хрустнув костяшками, и направился к штабной палатке. Хотел сразу, пока свежи образы из сна, посмотреть карту. Зашёл внутрь. Пусто. Лампа потушена, карт на столе нет.

Развернулся и вышел. Взгляд сам нашёл знакомую фигуру у воды — Семеныч. Он сидел на корточках у самой кромки, спиной к лагерю, и что-то ковырял длинным ножом в каком-то механизме, разложенном на брезенте. Подошёл к нему, он не обернулся, только слегка склонил голову, давая понять, что слышит.

— Выспался? — хрипло спросил он, не отрываясь от дела.

— Есть такое дело, — ответил я присматриваясь к разложенным на брезенте железкам. Что-то похожее на распределитель зажигания или реле.

— А это что за прибор раздолбанный?

Семеныч хмыкнул, ткнув ножом в покорёженную медную крышку.

— От катера, немецкого. Осколком, видать, зацепило. Да так, что контакты посшибало, изоляцию порвало. Без него мотор не заведёшь — искры нет.

— Не поплывём, значит?

— Нет, — коротко качнул головой Семеныч, отвинчивая очередной винт. — Не поплывём. Пытаюсь придумать что-то, но хреновина капризная. Надо бы заводской, но где его тут взять…

Он замолчал, сосредоточившись на хитросплетении проводов. Я уселся поудобнее, глядя на воду, потом спросил:

— А Олег где?

— Уехал. С мотоциклистами. Сказал, хотят пошурудить возле «нашего» лагеря.

— Днём? Не опасно? Они же теперь наверняка на взводе.

Семеныч пожал здоровым плечом, не отрываясь от работы.

— А ночью — не опасно? Олег не дурак, наверняка продумал. Надо же понять, что там сейчас творится…

Я оставил Семеныча ковыряться в железе и поднялся на второй катер — наш свежий трофей. Его уже привели в относительный порядок. Палубу отдраили, смыв подтёки крови, так что теперь они были лишь чуть темнее выгоревшего дерева и ржавой стали. Запах остался — едкая смесь пороха, дыма и какого-то немецкого дезинфицирующего средства, которым, видимо, пытались залить более стойкие ароматы. Корпус был щедро украшен свежими вмятинами и царапинами от осколков и пуль, кое-где зияли аккуратные пробоины. Надстройка рубки, особенно со стороны «нашего» борта, напоминала решето.

Я медленно прошёлся по палубе, оценивая размеры кораблика. Да, явно больше, раза в полтора. Подошёл к главному козырю этого судна — носовой артиллерийской установке. Это была автоматическая пушка, почти такая же как на первом трофее, но крупнее, 30-миллиметровая. И если там чистая механика, можно сказать просто орудие на тумбе, то тут целый комплекс: компактная, угловатая турель с броневым щитом, электрогидравлический привод наводки, прицельные марки в окуляре.

Я присел на корточки, осматривая её сбоку. Затворная группа, ствол с дульным тормозом-«лепестком», ленточное питание. Пальцы сами потянулись к знакомым узлам. Я нашёл рычаг ручного взвода — на случай отказа автоматики. Дёрнул. Механизм поддался туго, с сухим, чётким щелчком внутренних шестерён. Ход был плавным, без заеданий. Значит, основное не пострадало. Ствол выглядел чистым, без вздутий — стреляли мало. Самое уязвимое — это система подачи энергии и наведения. Я поднял голову, осмотрел основание турели. Там, где должны шли толстенные жгуты проводов к электромоторам, один кабель был перебит осколком, медные жилы торчали наружу. Второй был цел. Повреждение ремонтнопригодное, если найти изоленту и паяльник. Но без электричества эта стальная саранча превращалась в бесполезную, очень тяжёлую железяку, которую можно было наводить только мускульной силой через аварийную рукоятку.

Я откинул крышку короба с патронной лентой. Лента, заряженная чередующимися бронебойными и осколочно-фугасными снарядами, уходила вглубь, в артпогреб. Её было много. Очень много. Этот катер мог выплеснуть за минуту шквал огня, способный разнести в щепки лёгкое укрепление или прошить насквозь несколько грузовиков. Повезло нам что из этого орудия толком не успели пострелять.

Я отпустил крышку, и она захлопнулась с металлическим лязгом. Поднялся, потирая затёкшую спину. Трофей был серьёзный. Но, как и всё у нас сейчас, — повреждённый, полурабочий и требующий времени и умных рук. А времени, если верить показаниям пленного, у нас в обрез.