Чужие степи – часть девятая

Глава 25

Там царил полумрак. Свет пробивался сквозь дыры в крыше, едва освещая хаотичную картину разрушения. Похоже что это был автосервис. Я попытался вспомнить как здесь всё выглядело при жизни, но не смог, видимо потому что раньше просто не обращал внимания. Вдоль дальней стены зияли пустые проёмы ворот. Посередине, подобно окаменевшему доисторическому зверю, стоял автоподъёмник, его лапы из толстых стальных балок уходили в пол, а платформа была покрыта толстым слоем снега и мусора. Рядом зияли прямоугольные провалы в бетоне — смотровые ямы, теперь заполненные снегом и льдом. Вдоль стены стояли два сгоревших остова машин, больше похожие на чёрные, скорченные скелеты; от одного остались только колесные арки и полусгнившая рама.

И повсюду — следы недавнего присутствия. Сдвинутые груды обломков, чистые полосы на пыльном полу, где волокли что-то тяжёлое и длинное. Они явно были здесь. И забрали то, за чем пришли. Я обошел помещение, шагая осторожно, всматриваясь в каждый угол.

Судя по всему, они обшарили всё основательно. Ящики с инструментами были вывернуты, стеллажи повалены. Что искали, непонятно.

Мне же среди хлама повезло найти две вещи. Первая — канистра с бензином, чуть сплющенная, но целая. Я потряс её — внутри что-то булькало, открыл — бензин. Второе — большой газовый ключ, сантиметров семьдесят в длину, тяжеленный, покрытый рыжей коррозией. Хорошая дубина с брутальным рычагом и солидным весом.

Пока я бродил среди этого металлического кладбища, мысли, отодвинутые на время выживанием, полезли в голову снова. Этот болотный мир… Он не похож на случайный «провал». У дикарей есть технология открытия порталов. Они ходят по конкретным, уже мёртвым мирам, как мой, и целенаправленно собирают трофеи. Но зачем? И ладно бы путное что-то, но ведь то что я видел никак на «путное» не тянуло. Ржавый капот, покрышки, мятый бак от грузовика. Зачем им это?

А что, если этот болотный мир — не просто ещё одна реальность? Что, если это… буферная зона? Шлюз? Место откуда можно контролируемо выходить в другие, повреждённые миры. А дикари — не туземцы, а обслуживающий персонал. Мутировавшие, деградировавшие, но всё ещё выполняющие какую-то функцию. Вопрос только какую…

Обшарив весь цех вдоль и поперёк — кроме канистры и здоровенного ключа я ничего путного не нашел. Уже собирался назад, в подвал, к своему теплому костерку, как заметил в дальнем углу, за грудой мусора что-то необычное. Присмотрелся — дверь. Низкая, металлическая, вся в наплывах ржавчины и копоти, почти сливалась со стеной. Её не завалило, а будто специально присыпали хламом.

Отгрёб мусор ногой. Дверь была не заперта, отходила туго, с протяжным скрипом. Я замер на секунду, вглядываясь в темноту, потом достал спички, и подняв с пола кусок газеты, соорудил небольшой факел.

Лестница вниз, крутая, бетонная. Спустился. Комнатка. Небольшая, квадратов шесть, с дырой в потолке. Не бомбоубежище даже, а типа каптёрки или склада при сервисе. Первым делом обратил внимание на пыль на полу. Точнее на свежие, чёткие следы. Не мои. Следы подошв, несколько пар, сходящиеся и расходящиеся у стола.

На столе — огарок свечи в самодельном подсвечнике из гильзы, сложенная в квадрат тряпка. Рядом — радиоприёмник. Я щёлкнул кнопкой. Ничего. Индикаторная лампочка не загорелась. Потряс — внутри что-то глухо булькнуло.

Подняв факел повыше, я осмотрелся. В углу — стул, на нем спальник, свёрнутый в рулон. На полках из кирпичей и досок — пустые консервные банки, пачка соли в полиэтилене, целая. Кто-то жил тут. И недавно. Неделю назад, может, две. Они ушли, но планировали вернуться — иначе забрали бы спальник, соль.

И тогда я увидел унты. Настоящие, меховые, огромные, как у полярников, стояли аккуратно у ножки стола. Факел догорал, поэтому я зажёг свечку, и усевшись на стул, принялся снимать валенки. Снял, растер занемевшие от тесноты пальцы, и засунул ноги в унты. Мягкая, живая теплота меха, просторно и удобно. Затянул сыромятные ремешки, встал, прошелся по комнатке. Небо и земля. Как будто снова стал человеком.

Нарадовавшись обновке, ещё раз осмотрел комнатушку, но больше ничего интересного не нашел. Забрал радиоприёмник, спальник, соль. Двинулся обратно, пусть не с хорошим, но несколько приподнятым настроением.

Пока ходил, в моём подвале огонь погас, пришлось разжигать. Газета, немного щепы, поверх пара более толстых досок. Пламя ожило, затрещало. Сходил с кастрюлей за снегом, поставил на костер. Пока вода грелась, решил повозиться с приемником. Надежды особой не было, поэтому когда он ожил, я едва не подпрыгнул от неожиданности. Успокоившись, покрутил ручку настройки. Эфир был мёртв. Только шипение разной тональности — от низкого, до высокого. Ни всплесков, ни музыки, ни голосов. Ничего. Я просидел так, может, полчаса, методично прочёсывая диапазон. Тишина.

Выключил. Эфир пустой, это плохо, но сам факт наличия работающего устройства говорил о том что здесь есть люди. Вопрос о том как они выживают в радиации, меня не волновал, мало ли. Может не такая она и страшная, может они сюда набегами приходят, из мест где почище, или как я, из других реальностей.

Согревшись, проглотив очередную крохотную порцию мёда с обжигающим кипятком, я почувствовал прилив решимости. Надо проверить портал, вдруг, пока я тут грелся, он открылся?

Выбравшись наверх, я оглянулся на уютный отсвет костра в проломе и двинул в сторону портала. В новых унтах ходить было гораздо приятнее. Нигде не жало, ноги не мерзли, я шёл широко и быстро, почти привычным уже маршрутом, обходя знакомые завалы. Ветер, казалось, стал тише, или я просто перестал на него злиться. Мысль о том, что где-то рядом могут быть другие люди, от которых осталась та комната, вертелась в голове назойливой мухой. Но муха эта была далекой, абстрактной. А портал — конкретен.

Я почти бежал последние метры, подгоняемый непонятно откуда взявшейся надеждой. Вот-вот увижу рябь, мерцание, хоть какой-то намёк…

Но площадка предстала передо мной во всей своей унылой, беспощадной целостности. Утоптанный снег, мои следы. Больше ничего.

Я постоял там, может, минут пять, просто тупо уставившись в то место, где должна была быть «дверь». Потом развернулся и побрёл обратно.

В подвале костёр ещё не погас. Я автоматически подбросил пару досок, сел на матрас, снял унты, поставил их сушиться. Потянулся к приёмнику, снова включил его. Шипение эфира, теперь знакомое, стало звуком этого мира. Таким же фоном, как вой ветра. Я покрутил ручку, уже без особой надежды. Тишина. Сплошная, кроме редких щелчков и всплесков помех, в которых так и хотелось услышать голос.

Выключил, стараясь ни о чем не думать. А что мне остается? Только ждать. Каждый день ходить и проверять. Копить силы. Искать другие следы. Искать еду. А если портал не откроется…

Я лёг на матрас, укрывшись спальником, и уставился в потолок, где танец теней от огня уже не казался таким уютным. Он был просто игрой света на бетоне. Свет на бетоне. Холод и тишина.

Провалился в сон я незаметно. Просто закрыл глаза — и всё. Без перехода, без той пограничной мути, когда ещё слышишь треск костра и собственное дыхание. Сразу темнота, а из темноты — серый, знакомый свет болотного мира.

Я стоял на краю поляны где дикари оставили меня в каменном круге. Впереди мелькнуло пятно — яркое, неестественно живое на этом сером фоне. Дикари. Они уходили вглубь леса, и ноги сами понесли меня за ними.

Я крался, пригибаясь к земле, ступая бесшумно. Унты не издавали ни звука, хотя под ногами хлюпала та же чёрная жижа. Странно, но во сне это не казалось странным.

Дикари остановились на небольшой прогалине. Их было трое, в тех же лоскутных одеждах, с теми же пустыми лицами. Они не смотрели друг на друга, не переговаривались. Просто замерли, уставившись в землю.

А потом один нагнулся и потянул из грязи корень.

Он был похож на репу — округлый, размером с кулак, с тонкими, нитевидными отростками. Но цвет — чёрный, глубокий, матовый, как та вода, в которой он рос. И пористый, будто пемза или застывшая лава. Дикарь отряхнул его от грязи, сунул в висящую на боку торбу и двинулся дальше.

Второй, третий — делали то же самое. Нагибались, тянули, срывали, прятали. Молча, без суеты, как машины.

Я вышел из-за дерева. Они не обратили на меня внимания — ни взгляда, ни движения. Просто продолжали своё дело, будто меня не существовало.

Подошёл ближе. В земле, там, где только что рос чёрный корень, осталась ямка, заполняющаяся чёрной жижей. Рядом — ещё одна, и ещё. Целое поле этих ямок, будто здесь уже собирали урожай.

Я нагнулся. Один корень торчал прямо передо мной, чёрный, пористый, с чуть приподнятой над грязью макушкой. Протянул руку, ухватился, потянул, и тут словно земля ушла из под ног. Я не успел даже вскрикнуть. Грязь, бывшая до этого плотной, вдруг превратилась в жидкую, засасывающую трясину. Я проваливался, уходил в неё по пояс, по грудь, по шею. Руки хватались за края, но края не было — только скользкая, холодная жижа, стекающая по пальцам.

Корень, который я тянул, оказался не корнем. Это была пробка. А под ней — дыра. Чёрная, бездонная, уходящая в никуда. И меня затягивало в неё, медленно, но неотвратимо. Я закричал. Звук вышел сиплым, чужим. Дикари стояли вокруг, смотрели на меня пустыми глазами и не двигались. Ни один не протянул руку, не попытался помочь. Просто смотрели.

Чёрная вода сомкнулась над головой. Холод, темнота, падение.

И тут же — резкий, обжигающий рывок.

Я открыл глаза, тут же почувствовав холод. Костер погас, только горстка белого пепла да пара почерневших, остывших головешек. Даже углей не осталось.

Выругался про себя, и скрипя челюстями, быстро собрал щепу, сухую газету из запасов, соорудил нечто вроде гнезда. Зажег спичку — газета охотно занялась, с сухим шелестом передав огонь щепкам. Подбросил пару тонких дощечек, потом потолще. Пламя, робкое вначале, набрало силу, отогнав тьму и холод шага на три вокруг.

Пока огонь разгорался, я, чтобы отвлечься, взял коробок и пересчитал спички. Сорок три штуки. Не много, но и не мало. Если по две-три в день — на пару недель хватит. А там… Наверняка если пошарить хорошенько, найдутся еще. Мысль была спокойной, почти деловой. Выживание сводилось к арифметике: спички, вода, дрова, мёд.

Подтянув поближе кастрюлю, вскипятил воду, выпил, с наслаждением чувствуя, как жар растекается по желудку. Мёд есть не стал — нужно растягивать. Вместо этого тщательно, почти до блеска, вылизал ложку, которая была в банке. Сладость была призрачной, но мозг отозвался на неё коротким всплеском чего-то вроде удовлетворения.

Сегодня программа была ясна: снова к порталу. Потом, если опять пусто — продолжать поиск. Обследовать ближайшие здания по кругу. Ну а пока еще немного поспать. Костра на часок хватит, поваляюсь.

Подтянув под себя ноги, я накрылся спальником с головой и почти мгновенно заснул. Сколько спал, не понял, но проснулся когда от костра снова остались одни головешки и пепел.

Натянув унты, я опять принялся за привычное дело. Щепа, газета, аккуратная пирамидка из тонких лучинок. Спичка. Вспыхнуло. Подбросил пару более толстых плашек от разобранного ящика. Огонь, принявшись за сухую древесину, загудел глуховато и уверенно. Свет и тепло — два главных божества моего подземного мира.

Пока пламя набирало силу, а я грел онемевшие руки, мысли неминуемо уползли туда, за границы этой ледяной скорлупы. В станицу. Атаку там, наверное, уже отбили. Если всё шло по плану. Если фон Штауффенберг… Если банды из Города… Если, если, если… В голове выстраивалась длинная цепь условий, каждое звено которой могло лопнуть. Я поймал себя на этом и резко оборвал. Думать об этом было не то что бесполезно — вредно. От этого что-то важное съёживалось внутри, холодело. Нет. Логика и факты. Факт: план был хорош. Факт: Наши знают своё дело. Другого варианта у моего разума просто не было.

Вскипятил воду, выпил почти половину кастрюли, обжигаясь. Жидкость заполнила пустоту в желудке, дав иллюзию сытости.

Путь к порталу стал уже настоящим ритуалом. Шаги отмеряли расстояние, глаза скользили по знакомым ориентирам — вот треснувшая бетонная балка, вот скелет машины, вмёрзший в лёд. Надежда уже не вспыхивала, а лишь тлела где-то на задворках сознания. Я просто шёл проверять.

И снова — снег, следы, пустота. Ни марева, ни намёка. Я даже не остановился надолго. Развернулся и пошёл обратно, но уже не к подвалу.

Я стал вспоминать как тут было «при жизни», и первым делом вспомнил про больницу. Большая, два корпуса — детский и взрослый. Наверняка обрушилась, иначе бы я её уже увидел, но всё равно, даже в руинах могло остаться что-нибудь интересное.

Маршрут выстроился в голове сам: по бывшему проспекту до перекрёстка, потом налево, вверх по пологому склону. Дорога, которую я когда-то проезжал за пару минут на машине, теперь представляла собой полосу препятствий из завалов и сугробов. Но в новых унтах это казалось уже не таким уж страшным предприятием. Я двинулся в путь, оставив позади и свой убогий кров, и бесплодную площадку портала. Больница была конкретной, осязаемой целью. И пока я шёл к ней, я хотя бы не стоял на месте.

Совсем скоро сквозь частокол руин и заснеженных бугров начали проступать знакомые очертания. Два корпуса больницы, некогда белые и строгие, теперь представляли собой груды битого бетона, из которых торчали скрюченные арматурные рёбра. Один — детский — почти сравнялся с землёй, накрывшись массивной плитой перекрытия, как саваном. Второй, взрослый, ещё угадывался в силуэте, но его центральная часть провалилась внутрь, образуя глубокую, засыпанную снегом воронку. От комплекса веяло такой же безнадёгой, как и от всего вокруг.

Но чуть в стороне, за руинами, стояло отдельное двухэтажное строение. Оно тоже было повреждено — выбиты стёкла, обвалился угол крыши, но в целом держалось. Станция скорой помощи. Помню, как привозил сюда соседа с приступом. Всплыло в памяти яркое пятно: зелёная стена, крашенные стулья в коридоре, запах хлорки и лекарств.

Теперь этот запах сменился на смрад гари, плесени и старого снега. Входная дверь висела на одной петле. Я вошёл внутрь.

Первое, что бросилось в глаза — следы огня. Он бушевал здесь, но не везде. В приёмной и части коридора стены были покрыты чёрными подпалинами и сажей, полы усыпаны пеплом и обгоревшими обломками мебели. Дальше, видимо, огонь не добрался — там царил беспорядок другого рода: всё было перевёрнуто, завалено штукатуркой, занесено пеплом, который потом смёрзся со снегом, надуваемым через выбитые окна.

Я начал методично обходить кабинет за кабинетом, занимаясь чем-то напоминающим археологические раскопки на помойке. В первом кабинете, судя по уцелевшей табличке — завхоза, среди опрокинутых шкафов и рассыпавшихся бумаг, в ящике стола, нашёл ножницы. Крепкие, хирургические, чуть тронутые ржавчиной. Положил в карман. Рядом валялись несколько лезвий от канцелярского ножа, рассыпавшихся из картонной коробки. Сгрёб их в кучку, завернул в обрывок бумаги — пригодятся. И тут же, под грудой обгоревших папок, блеснул пластик. Зажигалка. Обычная, газовая, прозрачная, с колесиком. Потряс — внутри булькало. Я щёлкнул. С третьей попытки вырвался жёлтый, прыгающий язычок пламени. Ценная находка. Теперь можно экономить спички.

Следующий кабинет, похожий на процедурную, оказался менее разграбленным. Видимо, сюда не успели добраться ни огонь, ни мародёры. На полке, заваленной пустыми коробками и пузырьками, стояла картонная пачка. Ампулы с глюкозой. Десять штук, по 40%. Стекло было покрыто пылью, но целое. Я осторожно протёр одну. Прозрачная жидкость. Аккуратно упаковал пачку в рюкзак.

И тут взгляд упал на предмет, лежащий под разбитым стулом. Часы-будильник. Старые, советские, в коричневом металлическом корпусе, с двумя колокольчиками сверху и большим циферблатом. Поднял их, стер пыль. Заводная головка сзади. Я попробовал её повернуть. Поддалась туго, с сухим поскрипыванием. Сделал несколько оборотов — и внутри что-то ожило, затикало. Тик-так. Тик-так. Наверное первый раз за всё проведённое здесь время у меня вырвалось некое подобие улыбки. Я радовался что в этом застывшем мире, у меня появился механический свидетель течения времени. Я поставил будильник на стол. Звонкий, размеренный стук наполнил мёртвую тишину кабинета, звуча почти кощунственно громко.

Замерев на несколько секунд, я слушал этот звук. Неожиданно в горле встал ком. Я резко отвернулся, сунул часы в рюкзак, поверх ампул. Тиканье стало приглушённым, но всё ещё слышным.

Больше в этом крыле ничего ценного не было. Я выглянул в окно, выходящее на руины главного корпуса. Вроде недолго и бродил, но свет, и без того тусклый, начал густеть, предупреждая о том что приближается вечер.

С последними проблесками серого дня я выбрался из станции скорой и быстрым шагом, почти бегом, двинулся обратно к своему подвалу. Топот моих унтов по снегу и тихое, назойливое тиканье за спиной были единственными звуками, сопровождавшими меня в этом безвременье.