Чужие степи – часть девятая

Глава 20

Я вышел из душного, прокуренного блиндажа и сделал глубокий вдох. Рассвет разгорался, окрашивая небо в бледные, водянистые тона.

И тут я услышал гул.

Низкий, натужный, вибрирующий — совсем не похожий на ровный рокот немецких «Юнкерсов» или воющий напев «Мессершмиттов». Этот звук был низким, дребезжащим, словно из другого времени. И он шёл не с севера, а со стороны реки.

Я замер, инстинктивно пригнулся, всматриваясь в серую пелену неба над водной гладью. И увидел два угловатых силуэта, вынырнувших из речной дымки. Бипланы. Неуклюжие, с расчаленными крыльями и с не убираемыми стойками шасси. «Фоккеры». Точь-в-точь как мой, сгоревший не так давно. Неужели с авианосца?

Вскочив на велосипед, я рванул по направлению к аэродрому так быстро крутя педали что ветер свистел в ушах, смешиваясь с натужным гулом, который теперь разворачивался над станицей. Я мчался по пустынной утренней дороге, петлявшей между огородами, а в небе, сделав широкий круг, два силуэта начали снижение, заходя на посадку.

Я подкатил к полосе как раз в тот момент, когда первый «Фоккер», кренясь и подпрыгивая на кочках, коснулся земли и с грохотом покатился по жёсткой траве. За ним, выдержав дистанцию, пошёл на посадку второй.

К самолетам уже подбегали люди из аэродромной команды, подкатывая тележки с канистрами и пару бочек. Из кабины первого «Фоккера» выбрался лётчик. Это был Григорий Иванович, один из пилотов Нестерова. Снимая очки и кожаный шлем, он заметил меня, и по его закопченному, небритому лицу расплылась широкая, почти мальчишеская ухмылка.

— Ну не красавец ли⁈ — он хлопнул ладонью по борту своего самолёта. — Как новенький, а?

Я подошел ближе. Машина и правда смотрелась неплохо, особенно на фоне своего недавнего состояния. Следы ремонта были видны — заплаты на полотне, свежая краска на капоте, аккуратно заклепанные листы на борту. Но всё было сделано крепко, с умением.

— Согласен, красивая машина. — согласился я, оглядываясь по сторонам. Аэродром был пуст. Кроме двух только что севших бипланов и кучки людей вокруг них, ни души, ни техники. — А где остальные?

Ухмылка на лице Григория Ивановича сменилась сосредоточенной деловитостью. Он кивнул в сторону реки.

— Все уже там, в семидесяти километрах отсюда. Мы сейчас дозаправимся — и туда же.

Мысль была правильной, ибо держать хоть какую-то авиацию здесь, в ожидании налета, было безумием.

— Верное решение, — сказал я. — Семьдесят километров для вас — не расстояние. А здесь…

— Здесь под бомбы ложиться смысла нет, — закончил Григорий. — Мы не истребители, чтобы с «мессерами» тягаться. Наша задача — быть там, где нас не ждут, и бить, когда противник к этому не готов. Оттуда мы можем и на разведку выйти, и по их тылам пройтись, если…

Он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось понимание всей шаткости нашего положения. Эти два ветерана в небе были лишь маленькой частью сложной, рискованной машины, которую мы запускали.

— Удачи вам, Григорий, — сказал я, пожимая его твердую, исчерченную мелкими шрамами руку.

— И вам, — он ответил крепким рукопожатием. — Держитесь тут.

Он развернулся и засеменил к своему самолёту, крича что-то механикам о скорости заправки. Я постоял ещё мгновение, наблюдая, как они хлопочут вокруг машин, торопливо заливая в баки драгоценное горючее.

По-хорошему, мне бы помочь где-то, посодействовать как-то, но кроме сына, думать я ни о чем не мог. Вот куда он девался? Почему не доехал? Наткнулся на немцев? Или просто заблудился? Мысли метались по одному и тому же кругу: Ванька, мотоцикл, степь, немцы. Григорий вот здесь, в небе. Может…

Я сделал два шага к нему, перекрывая шум возни.

— Григорий! Постой. — Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. — Когда заходили на посадку… не видели ли чего необычного? Рядом со станицей, в степи?

Он нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным.

— Необычного? Что именно?

— Сын мой, Ванька. Он должен был прорываться к станице на мотоцикле, с коляской. Не доехал. Не заметили случайно одинокую машину? Может, следы, или еще что-то?

Понимание и тут же — досада мелькнули в глазах лётчика.

— Сын? Понял… Эх… — Он покачал головой. — Нет, ничего не видели. Да и заходили мы не стой стороны… Прости.

Еще один лучик надежды умер не успев родиться. Но тут Григорий, понизив голос, сказал:

— Если очень надо… Мы же сейчас взлетаем. Могу дать круг. Недалеко, конечно — далеко соваться без прикрытия самоубийство. Но километров на пять-десять от станицы глянуть могу. Если мотоцикл на открытом месте — может, замечу. Риск есть, но… для тебя сделаю.

— Спасибо, Григорий. Очень нужно.

— Не благодари, ещё посмотрим, что увидим. — Он уже поворачивался к самолёту, но я его остановил.

— Рация у тебя на борту работает?

— Работает, — кивнул Григорий.

— Отлично. Тогда если что-то — сразу в эфир. Договорились?

Григорий кивнул, и уже не задерживаясь, побежал к своей машине.

Спустя несколько минут, механики откатили тележки. Один за другим, с рёвом и клубами выхлопа, двигатели «Фоккеров» набрали обороты. Машины развернулись и, подпрыгивая на кочках, пошли на взлёт.

Я не стал ждать, пока они скроются в небе. Вскочил на велосипед и рванул обратно, в станицу. Теперь у меня была цель, пусть и призрачная. Радиорубка. Если Григорий что-то увидит, сообщение придёт туда. И я должен быть там, чтобы услышать его первым.

Я влетел во двор одного из домов, теперь больше похожего на блокпост с мешками песка у окон, и почти не сбавляя хода, свернул к низкому, почти незаметному пристрою с массивной металлической дверью. Это и была радиорубка. Снаружи её выдавала только высоченная, тщательно замаскированная под дерево антенна-мачта. Снизу, конечно, маскировка была заметна, но с воздуха — идеальна.

Я постучал, дождался щелчка засова изнутри и толкнул дверь. Помещение освещала тусклая лампа под зелёным абажуром, бросившая призрачное сияние на лица троих человек. Двое — молодой парень и женщина лет тридцати с печальным лицом — сидели у стола, в наушниках, не отрываясь от панелей приемников и передатчиков. Третий, пожилой, с седой щетиной, сидел в углу на ящике, уткнувшись в книжку в разлохмаченном переплёте. Всех я знал: Лёха и Ира радисты на аппаратуре, Яков Михалыч — главный смены. Думал Витек будет, но, видимо, не его дежурство.

Они подняли на меня глаза.

— Жду сообщения от Григория, с «Фоккера».

Лёха, не говоря ни слова, подвинулся, освобождая мне место у второго приемника и кивая на наушники.

Надев их и усевшись на табурет, я уставился на зелёный глазок шкалы настройки, настраиваясь на долгое ожидание, но спустя секунду сквозь шум пробился чёткий, слегка искаженный эфирными помехами голос:

— «Земля», я «Беркут-Два». Приём.

Ира мгновенно нажала тангенту.

— «Беркут-Два», я «Земля». Слышим вас. Докладывайте.

— … осмотрел сектор на удалении семь-восемь километров. Повторяю, ни людей, ни одиночной техники, ни мотоцикла с коляской не наблюдаю. Повторяю, не наблюдаю.

У меня словно оборвалось что-то в груди. Как бы там ни было, а я всё же надеялся на результат.

— Понял, «Беркут-Два». Что ещё? — спросил я в микрофон.

На том конце короткая пауза, слышен лишь фон двигателя.

— Есть… неопознанное. В квадрате… э-э… северо-восток, семь километров от вашего периметра. Не могу понять. То ли большое тёмное пятно на земле, почернение, будто горелое. То ли яма. Размер… с большой дом. И… — голос Григория на мгновение дрогнул, — и очень много собак. Или волков. Несколько стай, по десять-пятнадцать голов. Бегают неподалёку от этого места.

Собаки? Волки? Может твари?

— «Беркут-Два», уточните про пятно. Форма? Дым? Признаки движения?

— Отрицательно, — послышался ответ. — Форма неправильная. Дыма нет. Движения не вижу. Только… статичное пятно. И псы вокруг. Больше ничего.

Я закрыл глаза на секунду. Ни сына. Ни мотоцикла. Только какое-то загадочное пятно и стаи волков. Это ничего не давало. И всё же…

— Понял вас, «Беркут-Два». Благодарю.

В наушниках щёлкнуло, и снова зашипели помехи. Я медленно снял гарнитуру, положил её на стол. В тишине, нарушаемой лишь шипением эфира, мысли начинали выстраиваться в тревожную цепочку. Собаки. Волки. Стаи. В этом мире такие слова редко означали просто животных. «Твари». Почти всегда — твари. А их появление в таком количестве, да ещё и сгрудившимися вокруг какого-то странного пятна на земле… Это был классический признак. Предвестник.

— Ребята, — повернулся я к сидящим у аппаратов. Голос прозвучал хрипло. — Последнее время, в эфире, с других постов… Никто не докладывал о «собаках»? О больших стаях?

Ира и Лёха переглянулись, потом почти одновременно покачали головами.

— Нет, Василий, — сказала Ира. — Тишина. Отдельных шавок видели, да, но чтобы стаями…

— А в той стороне, — из угла глухо произнес дядя Яша, откладывая книжку. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, в стену, будто видел сквозь неё ту самую степь. — В той стороне, к северо-востоку, вообще зверья давно нет. С тех пор как фрицы там лагерь разбили и колонны гоняют. Расшугали всё, от зайцев до лисиц. Техники шум, выхлоп… Если там сейчас стаи — они не от голода собрались. Их что-то привлекло. Или… выгнало откуда.

Его слова лишь подтвердили мои догадки. Твари чуют изменения в самом мире, тонкие трещины в реальности. Не знаю откуда они приходят, но то что их появление всегда предвещает «разлом», это факт. А «большое тёмное пятно, будто горелое, то ли яма» — это могло быть и не пятно и не яма. Это могла быть сама точка разлома. Прореха, которая вот-вот должна была открыться. Не где-то далеко, а в семи километрах от нашего периметра. Практически на фланге предстоящего сражения. Хорошо это? Или плохо?

Я вышел из радиорубки, оставив за спиной гул аппаратуры и тяжелое молчание ребят. Мысли о возможной прорехе, о тварях, о Ваньке сплелись в единственное решение — нужно посмотреть самому. Для этого нужна машина или хотя бы мотоцикл. Я знал что всё что сейчас на ходу, активно используется, или готовится для обороны. Что-то бронируют, с чего-то наоборот, снимают все лишнее. Если кто и может выделить мне транспорт, то только Твердохлебов.

Я быстрым шагом зашагал по пустынной улице в сторону штабного блиндажа и где-то на половине пути услышал непривычный звук. Точнее гул. Не низкий и дребезжащий, как у «Фоккеров». И не рокот бомбардировщиков. Ровный, настойчивый, монотонный гул высоко летящего самолёта.

Я инстинктивно остановился, вглядываясь в небо, заслоняя глаза рукой от света. Сначала ничего не видел, только безбрежную высь. Потом, в самой вышине, где синева начинала бледнеть, я уловил крошечную, почти неподвижную черную тень. Она медленно плыла с востока на запад, прямо над станицей.

Два хвоста — «Рама». Я никогда не видел её в живую, только на картинках да кадрах фильмов про войну.

Я застыл, наблюдая, как она, не спеша, проходит над нашими укреплениями. С той высоты, на которой она шла, экипаж прекрасно видел зигзаги окопов, квадраты дотов, врытую в землю технику. Разумеется самое важное мы прикрыли, те же зенитки, пушки, некоторые позиции.

Я ждал, что вот-вот заработает наше ПВО, но выстрелов не было, лишь далёкий, презрительный гул «рамы». Потом до меня дошло: стрелять бесполезно, высота запредельная, да и наверняка парни не хотели обнаруживать свои позиции.

Дождавшись, когда силуэт «рамы» окончательно растворится в дымке, я зашагал дальше, обдумывая как лучше проехать к нужному месту. О том что мне не дадут транспорт, даже не думал. Но ошибался, в штабном блиндаже Твердохлебова не было, лишь Штиль сидел за столом, что-то яростно исправляя в расчётах.

— Где начальник? — спросил я, едва переступив порог.

— На северном валу, — не отрываясь от бумаг, буркнул Штиль. — Тебе что?

— Нужна машина, или мотоцикл.

Штиль наконец поднял на меня глаза, и в них я прочитал знакомое раздражение.

— Машину? Мотоцикл? — он скептически фыркнул. — Василий, ты с луны свалился? Всё, что на ходу, или на позициях, или в разъездах. Мы за неделю половину того, что было, потеряли. Вторая половина — вот она, — он махнул рукой в сторону карты, будто это объясняло всё.

Спорить не было ни времени, ни сил. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Его слова лишь подстегнули меня. Если нельзя получить разрешение — нужно взять самому.

Я вскочил на велосипед и поехал к восточному валу, туда, где оставил трофейный «Цундапп» с коляской. О том что будет если его там нет, не думал. Но повезло, мотоцикл стоял там же, где и был, только теперь его откатили под навес из маскировочной сети. Возле него курили двое мужиков.

— Ребята, забираю у вас своего железного коня, спасибо что позаботились. — «обрадовал» их я.

Один из них, помоложе, растерянно посмотрел на старшего, но тот только кивнул.

— Да ради бога…

Не дожидаясь расспросов, я заглянул в бак, убедился что бензин там ещё плещется, сел в седло, откидывая ножку кикстартера. Двигатель, холодный, кашлянул раз, другой, но на третий ожил, выплевывая сизый дым.

Сперва — домой за рюкзаком, потом — обратно к радиорубке.

Радисты встретили меня удивлёнными взглядами.

— Рацию, портативную выделите на пару часиков, — попросил я без предисловий.

Вопросов не было.

— Заряжена, частота настроена на наш основной, — коротко проинструктировал Яков, доставая небольшую радейку.

— Дальность в степи километров пятнадцать, не больше. Хватит?

— За глаза, — ответил я, пристёгивая рацию к разгрузке. — Если что-то случится… передашь Твердохлебову что я поехал к тому пятну про которое сообщил Григорий.

Не дожидаясь ответа, я снова завёл мотоцикл и вскоре «Цундапп» с коляской скакал по степи, словно упрямая коза, подбрасывая на кочках и рытвинах. Я старался держаться от взгорка к взгорку, чтобы не вырисовываться на горизонте.

Проехав около пяти километров, я заглушил мотор на склоне одного из холмов. Достал бинокль, прижал холодные кольца к глазам. Методично, сектор за сектором, осматривал коричневую, пожелтевшую равнину. Ни движущихся точек, ни блеска металла, ни дыма костров. Ничего. Лишь колышущаяся от ветра полынь да редкие кусты чилиги.

Я завёлся и поехал дальше, к координатам пятна. Чем ближе я подбирался, тем сильнее появлялось в груди смутное, неприятное предчувствие, постепенно переходящее в нечто реально. Сначала в запах. Тяжёлый, гнилостный дух болотной трясины, смешанный с резкой, чистой остротой, как после мощной грозы — запахом озона. Но откуда?

Я остановился и снова поднял бинокль, практически «уткнувшись» в пятно. Участок земли, где трава была не просто пожухлой, а будто обработанной кислотой. В центре почва казалась более тёмной, влажной, и над ней дрожало марево, как над асфальтом в зной.

Вид этого места, этот запах… Они всколыхнули память с такой силой, что у меня похолодели пальцы, сжимавшие бинокль.

На огороде моего дома однажды пахло также — болотом и грозой. Так же лежала трава — мёртвым, серым кольцом вокруг места, где сумасшедший Клаус готовил свой ритуал.

И теперь — здесь, в степи — та же вонь, то же мёртвое кольцо.

Я медленно слез с мотоцикла и подошел поближе. Запах ударил в нос с новой силой — теперь это была почти физическая стена, густая и липкая. И вместе с ним пришло ощущение — тяжелого, безразличного внимания, будто на меня смотрели из самой земли, из каждой травинки. Кожа на спине и затылке заныла от мурашек.

Остановившись, я пересилил себя, и сделал шаг вперед, потом еще один.

Следы.

Четкие, свежие отпечатки протектора мотоциклетной шины. Они шли прямо через кольцо мертвой травы. Я провел глазами по их пути. Они тянулись метров на десять, становясь все глубже по мере того, как почва становилась темнее и влажнее. А потом… они обрывались.

Ровно, резко, будто их контур срезали ножом. Не было ни разворота, ни падения, ни следов ног. Последний отпечаток шины был особенно ярок, будто мотоцикл здесь на секунду задержался, вдавившись в липкую черно-сизую грязь. И всё. Далее — лишь ровная, зыбкая поверхность аномального пятна, над которой дрожало марево.

'Ванька… — пронеслось в голове.

Тот мир, дверь в который когда-то пытался открыть Клаус, вернулся. Вернулся и забрал моего сына.