Чужие степи – часть девятая

Глава 7

Приземлился я на краю знакомой поляны, там, откуда не так давно поднимался в воздух. Двигатель планера захлебнулся и затих, но ни голосов, ни привычного запаха дыма от костра не было. Только ветер шелестел в камышах у воды да где-то кричала одинокая птица.

Выбравшись из кресла, с затекшими ногами, я пошел к берегу. Место стоянки катеров было пусто. Совершенно пусто. Только воткнутые в илистый берег крепкие жерди-сваи, к которым они были пришвартованы, да несколько четких прямоугольников примятой травы, где лежали ящики с боеприпасами. Я обошел всё по периметру. Ни следов паники, ни выброшенного впопыхах имущества.

Значит форс-мажора не было. Ничего не разгромлено и не оставлено. Они просто ушли. Самостоятельно.

«Почему?» — вопрос крутился в голове. Мы же договорились ждать моей отмашки. Ждать до темноты, а там решать. Что могло заставить их нарушить договоренность и сняться с места? Получили какой-то приказ по рации? Или увидели что-то? Услышали?

Я поднялся на небольшой холмик, откуда был виден противоположный берег. Немцы? Маловероятно. В случае налета здесь остались бы следы боя, а катера, скорее всего, были бы сожжены.

Может, услышали канонаду нашей перестрелки, решили, что ждать больше нечего и пошли на помощь? Или, наоборот, сочли шум приманкой, ловушкой, и решили сменить позицию, уйти в еще более глухое место?

Лететь искать по реке? Они могли уйти на километры вверх или вниз по течению, могли запрятаться в любой протоке, в зарослях ивняка. С воздуха, особенно ночью, заметить замаскированный катер почти невозможно. Да и бензина у меня кот наплакал.

Плюс Саня с парнями на мотоцикле… Ждать их?

Я сел на ствол поваленного дерева, упирая лоб в ладони. Голова отказывалась соображать, предлагая лишь пустоту.

Встал, почти машинально, и снова пошел вдоль берега, вглядываясь в землю, как будто в ней можно было найти ответ. Вот след сапога, вот обрывок бумаги. И тут мой взгляд упал на едва заметную метку на стволе старой ивы у самой воды — три коротких зарубки, расположенных треугольником. А под ними стрелка, указывающая вверх по течению.

Знак. Оставленный специально. Значит, они все-таки решили идти в станицу, скорее всего рассчитывая на темноту.

Я посмотрел в сторону, откуда должны были появиться Саня с ребятами. Тишина.

Найденная метка немного встряхнула. Если Олег догадался оставить знак, то мог подумать и о другом. Например, о том, что мне понадобится горючее. Ведь он знал, что я вернусь с полупустым баком. Мысль показалась такой очевидной, что я даже выругался себе под нос — почему не сообразил сразу?

Я снова начал обходить поляну, но теперь не просто вглядываясь в землю, а целенаправленно проверяя каждое возможное укрытие: густые кусты у кромки леса, ниши под вывороченными корнями, груду старых, полусгнивших бревен, прибитых течением. Искал долго, но руки шарили в пустоте, натыкаясь лишь на влажный мох и холодные камни. Сумерки сгущались стремительно, превращая знакомые очертания в неясные, зловещие силуэты. Что-то найти теперь было делом почти безнадежным. Можно пройти в двух шагах от канистры и не заметить ее.

«Глупо. Надо было сразу поискать», — с досадой подумал я, выпрямляясь и потирая затёкшую спину. Теперь оставалось уповать только на одно.

Дождусь парней. У «Цундаппа» бак был полон, когда они уезжали. И канистра про запас в коляске. Сольем, тогда и можно будет подняться.

Эта простая, утилитарная мысль хоть как-то структурировала хаос. Я вернулся к планеру, достал из кобуры «Вальтер» — больше для самоуспокоения, чем из реальной необходимости — и уселся рядом, так чтобы был виден и берег, и край поляны, куда должен был вырулить мотоцикл.

С наступлением темноты и ветер стих. Только изредка доносился всплеск рыбы да шелест листьев над головой. Время тянулось нестерпимо медленно, я прокручивал в голове маршрут Сани, пытался прикинуть, где они могут задержаться. О том что собьются с пути я не думал, река хороший ориентир. А вот сломаться, это вполне себе вариант.

Но нет. Сначала появилось едва уловимое, далекое жужжание. Потом явственнее.

«Едут, слава богу». — только подумал я, как вдруг где-то вдалеке, вверх по течению, загрохотало.

Я замер, вслушиваясь. Звук был густой, раскатистый. Очереди из крупнокалиберных пулеметов или автоматических пушек, отрывистые, словно рвущаяся плотная ткань. Потом — глухой, тяжелый удар, не похожий на выстрел пушки. Миномет. Или гранатомет. Еще один взрыв. Автоматы. Расстояние — километров восемь, не меньше. Там, куда указывала стрелка на иве.

Первым порывом было рвануть к планеру. Подняться, посмотреть, понять. Но разум тут же наложил вето. Ночь. Густая, почти слепая темнота под низкой облачностью. Даже если поднимусь — что я увижу? Вспышки выстрелов в черноте? И что потом? Спускаться в кромешной тьме на неизвестную местность, рискуя разбиться? Даже если катера попали в засаду, помочь им с воздуха ночью — невозможно. Одной бесполезной целью больше.

Пока мысли метались в голове, я неотрывно смотрел на край поляны, где лес расступался в узкую проплешину. И увидел движение. Неясное, плывущее в темноте. Не огни, а смутное колебание теней. Потом послышался приглушенный, едва различимый скрежет и сопение мотора, работающего на самых малых оборотах.

«Цундапп» выползал из черного провала леса, как призрак. Без единого огонька. Он двигался медленно, будто всадник, прислушивающийся к темноте. В скупом свете звезд, проглядывавших сквозь разрывы в облаках, угадывалась лишь форма: темный прямоугольник коляски, силуэт водителя, склонившийся над рулем, и еще одна фигура позади него. Они были уже почти на поляне.

Я не стал ждать, пока они подъедут вплотную. Негромко окликнув, чтобы не напугать, выступил из тени.

— Ты чего здесь? Где все? — хрипло спросил Саня, заглушая мотор. Леха молча вылез из коляски сжимая в руках автомат.

В двух словах, перебивая далекие раскаты боя, я объяснил ситуацию: пустая стоянка, метка на дереве, стрельба вверх по течению.

— Значит, влипли они там. Или сами на кого налетели. — На планере лететь — самоубийство.

— На этом доедем, — кивнул я на «Цундапп». — Тесно, но доползем.

Саня лишь хмыкнул, но спорить не стал. Время было дороже удобств. Мы втроем, толкая и поднимая, закатили легкий планер под густые, низкие ветви у края поляны. На большее не хватало ни сил, ни времени.

Уместиться было задачей. Я сел в коляску, прижав к себе планшет с картами. Леха устроился на сиденье за Саней, вцепившись в его плечи. Третий, самый крепкий, умостился на широком крыле коляски.

— Трогай, — сказал я, и Саня, не включая фары, рванул с места.

«Цундапп» застонал от непосильной нагрузки. Рессоры коляски присели почти до упора. Мы двигались вдоль берега, со скоростью не больше двадцати километров.

Стрельба оборвалась резко, как будто кто-то выключил рубильник. Дальше мы ехали практически вслепую, потеряв единственный ориентир.

Минут через двадцать, тормознули, решив пройтись пешком, на разведку.

В темноте съехали сильно в сторону от реки, поэтому шли долго, припадая к земле от каждого шороха. Наконец, я осторожно раздвинул перед собой заросли чахлой ивы.

Оба катера стояли у противоположного берега. На палубах виднелись тёмные фигуры. Ни суеты, ни криков.

Я долго вглядывался, пытаясь разобрать хоть что-то в кромешной тьме. Отчетливо виднелись лишь черные, расплывчатые силуэты катеров на чуть более светлой полосе воды. Иногда, когда ветер на секунду стихал, мне казалось, что я слышу обрывки голосов, но тотчас налетал новый порыв, река шумела в берегах, и уверенности не оставалось никакой.

— Давай крикнем, — прошептал Саня, припав к земле рядом. — А то так до утра простоим.

— Нет, — резко ответил я. — Шум — это последнее, чего нам сейчас не хватает. Лучше переплыву. Узнаю что к чему.

Саня хотел возразить, но лишь сдавленно выдохнул. Времени на споры не было. Я достал из рюкзака свой «Вал», проверил, снят ли предохранитель, и сунул его в непромокаемый мешок.

Потом, не задерживаясь, в сопровождении Сани прошёл метров на сто вверх по течению, где река делала плавный изгиб. Быстро разделся, и оставив одежду на берегу, забрал только мешок с оружием. Вода, когда я вошёл в неё, показалась до того холодной, что с непривычки перехватило дыхание. Чуть попривыкнув, поплыл, держа мешок перед собой. Течение было сильным, но не таким, чтобы с ним нельзя было справиться. Я плыл медленно, почти не вспенивая воду, с трудом различая в темноте приближающийся противоположный берег.

Выбрался я метрах в пятидесяти ниже катеров, как и рассчитывал. Полоса песка была узкой, сразу за ней начинались густые кусты и камыши. Дрожа от холода, я вскрыл мешок, достал «Вал». Только потом, уже с оружием наготове, стал пробираться вдоль берега к темным силуэтам, от которых теперь доносился неясный, приглушенный говор.

Постоянно замирая и прислушиваясь, я крался вдоль кромки воды, цепляясь взглядом за каждое движение в темноте. Голоса звучали уже ясно, без помех: хриплый бас Семеныча, отрывистые реплики Олега, даже смех Андрея — нервный и короткий. Но даже убедившись что передо мной свои, я не спешил показываться, считая что даже когда все очевидно, лучше перестраховаться.

Выждав ещё пару минут, подкрался поближе. Из темноты на берегу выступили угловатые очертания, не похожие на наши катера. Что-то низкое, приземистое. Рядом валялись обломки и тёмные, бесформенные комья на песке.

— Андрей! — тихо, но чётко позвал я, выходя из тени кустов.

Фигура у борта резко обернулась, вскинула автомат, но тут же опустила его.

— Ты⁈ Откуда? — голос Андрея дрогнул от удивления.

— Стреляли — пошутил я, стряхивая ледяную воду с волос.

Почти сразу подошел Олег. В руках он нес аккуратно сложенный комок темно-серой ткани.

— На, переоденься, — без предисловий сказал он, сунув сверток мне в руки. — Можешь не благодарить.

Это была немецкая форма с офицерскими погонами. Майор.

Я молча взглянул на Олега. Тот лишь развел руками, изображая виноватую улыбку:

— Единственное что на тебя налезет. Не взыщи. Зато сухо.

Дрожа от холода и напряжения, я стал натягивать чужие брюки, застегивать непривычные пуговицы на гимнастерке. Ткань была хоть и грубоватой, зато качественной. В плечах сидело впритык, но сойдет. Главное — она была сухой.

Пока я одевался, мой взгляд скользил по берегу, пытаясь осмыслить масштаб происшедшего. В свете нескольких затемненных фонарей, которые наши ребята рискнули включить под прикрытием кустов, проступали очертания, куда более серьезные, чем можно было предполагать.

Прокомментировал Олег.

— Лагерь, — коротко бросил он. — Немцы тут то ли на ночь встали, то ли кого ждали.

Он кивнул в сторону, и я наконец разглядел, что темные массы дальше по берегу — это не кусты. Это были грузовики, судя по силуэтам. Четыре штуки. И между ними — приземистый, угловатый бронетранспортер, точно такой же как нам попадались. Но самое интересное находилось ближе к воде, где копошились люди: Противотанковые пушки, знакомые, с конусовидными стволами.

— Пушки заберем, — уверенно сказал Олег. — Сделали из досок и бревен трап. А вот остальное железо… Он с сожалением посмотрел на грузовики и бронетранспортер. — Поломаем. Чтобы не досталось.

— Может лучше сжечь?

— Нет, зачем нам лишнее внимание.

— Как знаешь. А дальше что? — спросил я, застегивая последнюю пуговицу на неудобном вороте. — В станицу попытаемся прорваться?

Олег отрицательно мотнул головой, его лицо в полусвете было серьезным.

— Нет. Туда теперь не пройти — подняли тревогу, наверняка ждут. Возвращаемся на старую стоянку.

Кивнув, я двинулся к месту самой горячей работы — к пушкам. Приземистые, длинноствольные, с коническими стволами, сужающимися к дулу, они стояли в ряд, словно черные хищные птицы, готовые к полету. Наши ребята, обливаясь потом, закатывали уже вторую на самодельный трап из толстых бревен, уложенных на грунт и укрепленных вбитыми кольями. Пушка была тяжелой, станины цеплялись за каждый выступ. Раздавались сдавленные команды, тяжелое сопение, скрежет металла по дереву. Постепенно, сантиметр за сантиметром, грозное орудие ползло вверх по покатому настилу к палубе катера. Там его уже ждали, чтобы закрепить тросами.

Помогая подтолкнуть лафет в самый ответственный момент, когда колесо соскользнуло с бревна, я почувствовал резкую боль в спине. Работа адская. Но каждый ствол на борту был шансом.

Когда четвертая пушка была почти на месте, я отдышался, отошёл в сторону, чтобы не мешать, и тут увидел их. В тени одного из грузовиков, спиной к спине, сидели двое. Немецкая форма, такая же, как на мне. Головы опущены. Один, постарше, с сединой на висках, неподвижно смотрел в землю. Второй, молодой, почти мальчишка, время от времени вздрагивал. Рядом, прислонившись к колесу, стоял Андрей, небрежно держа автомат на груди.

— Кто это? — тихо спросил я, подходя.

— Пленные, — так же тихо ответил Андрей, не меняя позы. — оглушило их взрывом, контузило. Очнулись, когда всё было кончено. Решили взять. Вдруг знают чего.

Я внимательнее посмотрел на пленных. Старший, почувствовав взгляд, медленно поднял голову. Его глаза, тусклые и безразличные, встретились с моими. На секунду в них мелькнуло недоумение — моя немецкая форма, вероятно, сбивала с толку. Потом он так же медленно опустил голову, словно потеряв к происходящему всякий интерес. Мальчишка же, наоборот, при виде меня съежился, будто ожидая удара.

Глядя на этих двоих, я вдруг вспомнил других пленных. Пожилого гефрайтера и его юного спутника, они показались такими же потерянными и бесполезными.

— А те двое? — спросил я Андрея, не отрывая глаз от седых висков старшего немца. — Что с ними?

Андрей пожал плечами.

— Закопали.

Ответ прозвучал простой констатацией факта. Ни злобы, ни сожаления. Пустота. Я поймал себя на этой мысли и удивился собственной холодности. Совсем оброс бронёй, подумал я. Или просто устал настолько, что лень чувствовать что-то кроме усталости.

Потом, неизбежно, мысль метнулась к сыну. Где он сейчас? Так же сидит где-то связанный? Или уже в земле, как те двое? Сердце, казалось, должно было сжаться от боли, но вместо этого внутри лишь похолодело и затихло, будто покрылось льдом. Толку-то? Думать об этом сейчас — только силы отнимать. Я ничего не могу для него сделать. Пока.

В том что шанс скоро представится, я был уверен. Не знаю какой и где, но он будет. Надо просто дожить.

Я отвернулся от пленных и кивнул Андрею.

— Ясно.

И, разминая затекшие от холода мышцы, пошел обратно к трапу, где уже подтягивали последнюю, пятую пушку.

Уже через десять минут, катера, тяжело осевшие от груза, медленно и осторожно развернулись и пройдя возле другого берега — чтобы сообщить Сане с парнями о планах, потянулись вниз по течению.

Я остался на корме нашего «первенца», прислонившись к холодному кожуху одной из пушек. Подошёл Олег, вытирая лицо рукавом.

— Потери есть? — спросил я.

Олег трижды сплюнул за борт.

— У нас — нет, — сказал он наконец, сверля меня взглядом. — Все живые. Поцарапаны только. А у вас?

Я посмотрел на него, потом перевел взгляд на темную, неподвижную массу пушек, принайтовленных к палубе и коротко пересказал всё что произошло за день, сделав упор на обнаруженном лагере в который стаскивают тяжелую технику.

Олег выслушал, вздохнул тяжело. Потом ежась, потер лицо ладонями.

— И за что хвататься? — тихо, словно сам себе, сказал он. — Пушки, танки… Конца края нет. Как гидра в самом деле…

Подошел Андрей. Молча достал из кармана помятую пачку, вытащил три сигареты, сунул по одной мне и Олегу. Мы закурили, прикрывая огоньки ладонями.

— И что дальше? — спросил Андрей после долгой затяжки. Его голос звучал глухо, без ожидания внятного ответа.

Никто не ответил. Мы стояли втроем у борта, курили и смотрели на воду. У меня не было ответа. У Олега, судя по всему, тоже. Дальше? Вернуться на стоянку. Спрятать трофеи. Переждать. А потом? Снова выходить на охоту? Ждать?

Молчание затянулось. В нем не было паники. Только ясность: выбора нет. Надо выживать. Но говорить об этом вслух сейчас не хотелось. Слова казались пустыми и ненужными.