Чужие степи – часть девятая

Глава 28

В темноте, на ощупь, проваливаясь в сугробы и спотыкаясь о обломки и куски бетона, я тащил себя и свою добычу к автосервису. Унты промерзли насквозь, пальцы онемели, рюкзак врезался в плечо, кейс оттягивал руку, а на спине, там, где осколки продырявили фуфайку, теперь зияли дыры.

Дверь в комнатку поддалась с привычным скрипом. Спустившись по лестнице вниз, я опустил рюкзак на пол, прислонил кейс к стене, автоматы поставил рядом.

Часы на столе тикали. Тик-так. Тик-так. Щёлкнул зажигалкой — стрелки показывали половину четвёртого.

Теперь костер. Я собрал остатки дров, добавил щепы, газеты. Ещё один щелчок зажигалкой — язычок пламени лизнул бумагу, перекинулся на лучину, загудел, набирая силу. Я подбросил доску потолще, потом ещё одну. Огонь ожил, отбросил тени на стены, вырвал из темноты знакомые очертания.

Дождавшись когда станет немного теплее, я стянул разгрузку, бросил на пол. Фуфайку — следом. Куртка и рубашка под ней были пропитаны кровью, я стащил и их, повесив на стул возле огня чтобы просохли. Фуфайку же просто подержал над костром, и сразу натянул ее на голое тело, наслаждаясь коротким ощущением «горячести».

Разобравшись с одеждой, вытряхнул из рюкзака всё, что набрал у вертолёта. Разгрузки, магазины, гранаты, аптечки, рации. И пайки. Один целый, другой рассыпавшийся. Из него я выбрал почти не повреждённую консерву, только с краю небольшая вмятина. Вскрыл ножом. Внутри — тушенка. Чтобы подогреть, поставил на кирпич, а саму упаковку пайка поднёс ближе к огню, всмотрелся в надписи.

Кириллица. Русские буквы. «Рацион питания индивидуальный. Состав:…» Дальше шли граммы, калории, витамины. И дата. Я замер. 2035.

Перечитал ещё раз. Чётко, типографским шрифтом, без вариантов. Год выпуска — 2035. Срок годности — 36 месяцев.

Мы привыкли считать, что миры, откуда проваливаются люди, — либо мёртвые, либо умирающие. Что цивилизация в них либо рухнула, либо дышит на ладан. Что война, технологии, промышленность — всё это осталось в прошлом.

А здесь — пайки. Свежие. Заводские. С нормальным составом, нормальной упаковкой, сроком годности. Их произвели не кустарным способом в подвале, не собрали из старых запасов. Их сделали на заводе в 2035 году, примерно через 15 лет после ядерного коллапса.

Значит, где-то есть завод. Где-то есть электричество, рабочие руки, сырьё, логистика. Где-то есть цивилизация.

Я отложил упаковку, достал галеты — плотные, сухие. Кусая, жевал медленно, смакуя каждый кусок, и думал. Значит, этот мир не вымер. Значит, здесь не просто выжили — здесь сохранили производство, технологии, армию. Вертолёт с десантом. Форма, оружие. Значит, где-то есть базы, заводы, аэродромы.

И война. Самолёт, сбивший вертолёт, — он был не наш. Я не разглядел опознавательных знаков, слишком быстро, слишком далеко. Но стрелял он уверенно и на поражение, а потом вернулся чтобы добить упавшую машину.

Я отправил в рот ещё одну галету, запил подогретой водой из кастрюльки. Консерва закипела, я снял её с огня, открыл, вдохнул запах тушёного мяса тут же принимаясь за еду.

Ел и думал.

Война. Она идёт здесь, в этом мире, прямо сейчас. Истребитель, вертолёт, десант — это не стычка банд, не конфликт выживальщиков. Это боевые действия. В вертолете, понятно, русские. А вот чей истребитель?.. Американцы? Китай? Кто?

Или они вообще не местные? Может, тоже провалились сюда из другого мира, и теперь воюют за ресурсы, за территорию, за право называться хозяевами этого пепелища?

Доев тушёнку, я облизал ложку, вытер пальцы о штанину и потянулся к автомату.

Чёрный, с пластиковым цевьём, со странной, непривычной геометрией. Я взял его в руки, взвесил. Лёгкий. Намного легче моего старого АКМ. Баланс смещён вперёд, ствольная коробка выглядит иначе — выше, угловатее. Сверху — планка, интегрированная в крышку, с каким-то прицелом, но прицел разбит осколком, только крепление торчит. Отстегнул магазин. Пластик, полупрозрачный, с рядами патронов внутри. Привычный калибр — пять сорок пять. Я выщелкнул один патрон на ладонь, поднёс к огню. Те же, родные. Значит, унификация осталась.

Передёрнул затвор. Механизм работал мягко, плавно, без заеданий. Новое, совсем новое, даже смазка не выгорела. Я прицелился в стену, положил палец на спуск. Усилие — меньше, чем у старого акма. Привыкнуть надо.

Приставил магазин обратно, щелчок — встал на место. Положил автомат справа от себя, на расстоянии вытянутой руки. Если что — сразу в бой.

Взялся за рации. Две штуки, тяжелые, с торчащими антеннами. Одна погнута, но не сломана. Я покрутил их в руках, нашёл кнопку включения. Нажал. Зелёный огонёк моргнул и загорелся ровно. Питание есть. Эфир молчал — только шипение. Я не стал нажимать вызов, просто положил работающую рацию рядом с собой, рядом с часами. Пусть лежит. Если кто-то попытается выйти на связь — услышу. Вторую, с погнутой антенной, убрал в рюкзак.

Теперь кейс.

Я подтянул его к себе, поставил на колени. Холодный металл, плотно пригнанные швы. Похож на титан — лёгкий, но прочный, с матовым серебристым отливом. Маркировка на боку — синий круг с белой окантовкой, внутри стилизованное изображение… атома? Орбиты? Что-то вроде эмблемы, которой я никогда не видел.

Замок — кодовый, четыре цифры, ролики проворачиваются туго, с мягким тактильным щелчком. Я попробовал подобрать комбинацию навскидку. Ноль-ноль-ноль-ноль. Нет. Один-два-три-четыре. Нет. Дата на пайках — 2035. Нет. Бесполезно. Просто так не открыть. Нужен код, или болгарка. Ни того, ни другого у меня нет. Я отложил кейс в сторону, к стене, пусть пока полежит.

Аптечка.

Я развернул плотный целлофановый пакет, извлёк содержимое. Всё новое, герметичное, с этикетками, напечатанными на принтере, а не типографским способом. Даты — 2033, 2034, 2035.

Бинты, жгуты, пластыри, антисептик в ампулах. Обезболивающее в шприц-тюбиках — промедол, синтетика. Антибиотики широкого спектра. Противовирусные. И в самом низу, отдельно запаянная упаковка — необычная.

Фольга, серебристая, с матовым напылением. Внутри — блистер с таблетками, двадцать штук. И инструкция — мелкий текст, убористый, на двух языках. Русский и английский.

Я поднёс к огню, всмотрелся.

«Радиопротектор РП-12М. Средство экстренной профилактики острой лучевой болезни. Однократный приём — две таблетки за 30 минут до предполагаемого облучения. Защитный эффект — до 6 часов. Снижение поглощённой дозы на 97%. Применение после облучения — четыре таблетки, однократно. Эффективность подтверждена клинически. Противопоказания…»

Дальше я не читал, молча глядя на таблетки. Маленькие, белые, с лазерной маркировкой. Двадцать штук. Двадцать доз. Радиация больше не проблема. Для них. Для тех кто живёт в этом мире. Они принимают таблетку — и ходят по заражённой земле, дышат радиоактивной пылью, пьют воду из замёрзших рек, в которых до сих пор тлеет смерть. И не умирают. А возможно даже и не болеют.

Я вспомнил металлический привкус во рту, внутренний жар, тошноту, от которой меня выворачивало первое время. Вспомнил, как тело боролось, фильтровало кровь, восстанавливало клетки, сжигая калории, которых и так не хватало. Я выжил, потому что мутант, а они просто глотают таблетку.

Запаковав все обратно, я положил аптечку на стол, рядом с рацией и часами. И ведь это не пайки. Их-то ладно, при желании и мы такие изготовим, но чтобы новое лекарство? Это ведь совсем другой уровень. Совсем.

Рация молчала, часы тикали, костёр ровно гудел, отправляя дым в чёрную дыру потолка. Я смотрел на таблетки, упакованные в фольгу, на кейс, на автомат, и чувствовал, как тяжелеют веки. Глаза слипались сами собой. Слишком много всего за один день. Вертолёт, самолёт, взрыв, смерть, воскрешение, пайки с тридцать пятым годом, таблетки от радиации.

Организм требовал своё. Просто выключиться, переварить, забыться на несколько часов.

Я пошевелился, поправил спальник, подложил руку под голову. До рассвета ещё часа четыре, если верить часам. Посплю, потом снова пойду к вертолёту. Там ещё много чего осталось. Да и пайки, которые я спрятал в схроне, надо забрать. Может, ещё оружие найдется, патроны, документы. И планшет командира. Наверное он выпал там, на снегу, когда меня сбило с ног. Надо найти, там могут быть хоть какие-то ответы.

Я закрыл глаза, и сознание провалилось в темноту. Без снов, без видений, просто чёрная, плотная пустота, в которой не было ничего, кроме ровного, далёкого тиканья часов.

Проснулся от холода. Часы на столе показывали без четверти семь.

Я сунул ноги в унты, нашарил зажигалку, принялся раздувать огонь. Щепа, газета, тонкие лучинки — дыхание сбивалось, руки тряслись от холода, но пламя послушно вспыхнуло с третьей попытки. Я подбросил дров, подождал, пока разгорится как следует, и только тогда позволил себе выдохнуть.

Рубаха и куртка висели на спинке стула, напротив костра. Я потрогал ткань — сухая, тёплая. Взял рубаху, встряхнул, и на пол посыпались мелкие, тёмные чешуйки. Засохшая кровь. Куртка выглядела не лучше — дыры от осколков, рваные края, бурые разводы на груди и спине. Главное сухо, — решил я, натягивая одежду, а закончив с переодеванием, подбросил ещё пару поленьев и взялся за еду.

Пайки. Сегодня можно не экономить — у меня их теперь много. Я выбрал две консервы, вскрыл, поставил на кирпичи у самого огня. В кастрюльку набрал снега, пока грелось, достал галеты, паштет, маленький пакетик с надписью «Кофе растворимый» и рядом — сахар в бумажной упаковке.

Вода закипела. Я снял кастрюльку, высыпал кофе прямо в жестяную банку, залил кипятком, сыпанул сахар.

Кофе. Горячий, сладкий, чёрный.

Я сделал глоток, прикрыл глаза. Тепло разлилось по груди, пальцы на руках перестали дрожать. Ещё глоток. Ещё. Вкус мирной жизни, вкус того, что осталось в другой, почти забытой реальности.

Рядом зашипела консерва — тушёнка выплёскивалась через край. Я снял её с огня, отправил в рот первый кусок мяса. Горячее, жирное, мягкое. Жевал медленно, смакуя каждый грамм.

Завтрак. Настоящий человеческий завтрак.

Я ел и смотрел на огонь. Мысли текли медленно, лениво, как вода в болотном мире. Вертолёт. Самолёт. Пайки. Таблетки. Кейс. Всё это — не случайность. Не отдельный эпизод. Это часть большой картины, которую я пока не вижу целиком.

Но кое-что начинаю понимать.

Этот мир не мёртв. Он живёт, воюет, производит. У него есть армия, технологии, лекарства. У него есть враг, и у него есть ресурсы, чтобы посылать десант в мёртвые зоны, вроде этого города.

Значит, здесь есть за что воевать. Или от чего защищаться.

Я доел тушёнку, выпил остатки кофе, закинул в рот крошки от галет. На душе стало спокойнее, теплее. Сытость делала своё дело — мозг работал чётче, страх отступал, уступая место расчёту.

Надо понять, что здесь происходит. Найти выживших, выйти на связь, разобраться в обстановке. А потом — попытаться проложить дорогу.

В Степи мы выживали, отбиваясь от немцев, от бандитов, от тварей, от голода и холода. Мы считали, что это единственный путь. Что других миров либо нет, либо они умирают, либо они такие же, как наш — застрявшие непонятно где.

А здесь — есть будущее. Производство, наука, армия. И если я смогу найти к ним подход, если смогу объяснить, кто я и откуда…

Я посмотрел на рацию. Зелёный огонёк горел ровно, без мигания. Эфир молчал. Пока молчал.

Поднявшись, я отряхнул колени. Снаружи уже серело — наступало утро, серое, бессолнечное. Время идти.

Разгрузку надел поверх фуфайки, автомат — на плечо, запасные магазины — в подсумки. Рацию — в карман, кейс оставил в углу, прикрыл спальником. Таблетки и аптечку — в рюкзак.

Взял нож, поправил унты, затянул ремешки.

Пора.

Снаружи встретил всё тот же серый свет, ветер и снег. Я двинулся к месту крушения, оставляя за спиной уютное тепло своей комнатки. В голове крутилась одна мысль, простая и ясная: Этот мир — не просто так, это шанс, и я должен им воспользоваться. Для себя. Для Ваньки. Для всех, кто остался в Степи.

Обогнув руины хлебозавода, я пересёк пустырь, где вмёрзшие в лёд остовы машин торчали из снега, как надгробья. И остановился. Дыма уже не было. Только тонкая, едва заметная струйка поднималась оттуда, где вчера ещё чернели останки вертолёта. Я подошёл ближе. Теперь картина была иной.

Вчера здесь лежало тело вертолета. — Искореженное, дымящееся, но всё ещё узнаваемое — обломки фюзеляжа, хвостовая балка, остатки кабины. Сегодня — ничего. Совсем ничего. Второй удар, — ракета, что сбила меня с ног, сделала своё дело.

От вертолёта осталась лишь воронка. Метров пять в диаметре, чёрная, оплавленная. Края её были покрыты спекшейся землёй, превратившейся в стекловидную корку, и снега вокруг не было, он испарился, отступил на десяток метров, обнажив обугленный, черный грунт.

Обломки — мелкие, размером с кулак, с ладонь — были разбросаны повсюду. Кусок лопасти, смятый в гармошку. Оплавленный агрегат, похожий на редуктор. Пучок проводов, торчащий из спекшегося комка пластика. Больше ничего.

Ни хвостовой балки, ни кабины, ни тел.

Я постоял на краю воронки, вглядываясь в черную землю. Вчера здесь лежали люди. Пилот с запрокинутой головой, десантник с открытыми глазами, тот, у которого почти не было лица. Их кровь пропитала снег, их руки застыли в неестественных позах. Сегодня от них не осталось даже пепла.

Я медленно обошёл воронку по кругу, вглядываясь в снег, в обломки, в каждую мелочь. Автоматы, которые я не успел забрать, — их не было. Разгрузки, магазины, подсумки — всё, что осталось лежать на снегу, исчезло. Либо сгорело в адском пламени, либо их отбросило взрывом.

Планшет я выронил когда взрывная волна сбила с ног, и он мог уцелеть. Я расширил круг поиска, пригибаясь к земле, разгребая снег руками. Долго искал, полчаса, не меньше. Но то ли я выронил его раньше, до взрыва, то ли потерял позже, когда очнулся и в темноте пробирался обратно. В любом случае его не было.

Убедившись что ничего толкового не осталось, я побрел за сумкой с пайками, радуясь своей предусмотрительности. Подошёл, спустился на пару ступеней, отодвинул куски рубероида, разгрёб пенопластовую крошку. Сумка лежала на месте. Я подхватил её, взвесил в руке. Тяжёлая. Пайки не пострадали. Целая сумка еды, которую я не потерял, которую не сожрал взрыв. Хорошо. Очень хорошо.

Выдохнув, я выбрался на свет, перекинул сумку через плечо, поправил автомат. Куда теперь?

По хорошему, надо сходить к порталу. Проверить, не открылся ли, не вышли ли дикари на свою «мусорную» охоту. Теперь у меня есть оружие, теперь всё иначе. Я больше не дичь.

Но что будет, когда я встречу их? Что скажу? Что сделаю? Того что меня снова схватят и накормят той дрянью, я не боялся. При желании, с таким запасом патронов, я могу зачистить весь их посёлок за пару минут.

И что потом?

Портал закроется. Умение открывать двери между мирами умрёт вместе с последним дикарём. А мне нужно не убивать их. Мне нужно, чтобы они делали то, что делают. Приходили, собирали хлам, уходили обратно.

Я вспомнил их лица — пустые, безжизненные глаза, механические движения. Они не казались злыми. Они вообще не казались разумными в привычном смысле. Они были похожи на инструмент, на функцию, на часть какой-то большой системы, смысл которой мне неведом. Может, с ними можно договориться?

Пусть они не люди, кто угодно — санитары, сборщики, муравьи, но у них должна быть логика. Простая, примитивная, может даже машинная, но логика. Не убивать без нужды. Не тратить ресурсы впустую. Меня не убили — меня накормили зельем и использовали как ключ сюда.

Допустим, я возвращаюсь в болотный мир. Что они сделают? Нападут? Возможно. Но их копья против моего автомата — это даже не бой, это расстрел. Они это поймут? Они вообще способны понимать такие вещи? Или их программа не включает оценку новых угроз?

Я вспомнил, как они смотрели на меня — сквозь, мимо, не задерживая взгляда. Как будто меня не было. Может, они просто не видят во мне угрозу, потому что угроза — не то, что они умеют распознавать?

Значит, надо заставить их увидеть.

Пострелять в воздух?

Что они сделают? Подойдут? Или проигнорируют, как игнорировали раньше, когда я лежал в сети?

Я не знал. Но я должен был попробовать.

Потому что без них, без их умения открывать двери, всё, что я нашёл в этом мире, не имело смысла. Я могу сидеть в этой комнатке до конца своих дней, жевать тушёнку и слушать тиканье часов, но Ванька останется там, по ту сторону. А станица — в другой реальности, под ударом немецких танков.

Мне нужен портал. Мне нужны дикари. Мне нужно научиться с ними взаимодействовать.

Я остановился, поднял голову к серому, бессолнечному небу. Ветер стих, снег перестал сечь лицо. Тишина стояла такая, что закладывало уши.