Дело N-ского Потрошителя

Глава 14

Недоумение. Вот что он испытал, когда узнал об имитаторе. Недоумение и лёгкую досаду. Пожалуй, стоит преподать ему урок. Чтобы другим неповадно было.

***

Папирос Денису принесли. И не дешёвую «Комсомолку», а шикарный «Казбек» в картонной коробке. Никифоров явно не поскупился. И отвели его не в камеру, а в небольшую комнату, смежную с кабинетом, в котором и допрашивали Рыкова. Видимо, тут иногда ночевали сотрудники, которым по каким-то причинам было проще остаться на рабочем месте, чем тащиться домой. При комнатке даже небольшой нужник был, оборудованный очень прилично, с унитазом и раковиной, на которой лежал кусок серого хозяйственного мыла.

Денис уселся на диван, огляделся и счёл, что тут было бы вполне уютно, если бы не специфический запах, пропитавший стены, потолок, этот диван и деревянный стол со стулом. Разложить на составляющие этот запах не представлялось возможным, но вот факт, что одним из компонентов там была застарелая кровь, сомнений не вызывал.

Примерно через час ему принесли чай в металлической кружке и стопку бутербродов. Это тоже было необычно. Не то чтобы Денис досконально знал меню для арестантов, но что-то ему подсказывало, что копчёное сало и колбасу, которая только-только начала появляться в советских магазинах, заключённым точно не подавали. Да и чай был заварен из настоящего листа. Крепкий, душистый, а на отдельном блюдечке лежало несколько кусков рафинада. Всё это было странно и очень непонятно.

Если он арестован, то почему не в камере? А если – свободный гражданин, то почему его заперли здесь?

В задумчивости Денис сжевал все бутерброды, хотя неопределённость его положения и помешала в полной мере насладиться деликатесами с барского плеча, а вернее и скорее всего – со стола Никифорова.

Наевшись и выпив чаю, Денис растянулся на диване. Он перебирал в голове события прошедшего дня, потом как-то отвлёкся на причудливые тени на белом потолке, а затем и сам не заметил, как забылся тяжёлым беспокойным сном. Ему опять снилась какая-то чепуха, которую в этот раз он не успевал даже запомнить. Периодически он выныривал из душных сновидений, даже силился распахнуть глаза, но почему-то не мог этого сделать. Из всей бесконечной ночи, которая всё никак не хотела прекращаться, ему запомнился лишь лунный свет, который падал сквозь решетчатое окно на гладкие доски пола, складываясь там в странный рисунок, очень похожий на огромную паутину или ловчую сеть.

Окончательно Денис проснулся, лишь когда в замке заскрежетал ключ и дверь распахнулась, впуская в комнату Никифорова. Тот остановился на пороге и смерил растрепанного и шального ото сна Дениса насмешливым взглядом.

– Ты извини меня, товарищ Ожаров, – дурашливо развёл руками Никифоров, даже не пытаясь казаться серьёзным, да и в словах его не было и тени правдоподобности, – забыли мы про тебя. Как так вышло, ума не приложу! Я-то думал, что ты давно дома, а ты тут, оказывается…

Никифоров прошёл к столу, отодвинул стул и уселся, вольготно забросив ногу на ногу и сложив руки на груди.

Денис чувствовал себя полным идиотом. Но свою злость показывать Никифорову точно не собирался. Во-первых, это было бы глупо, во всяком случае до выяснения всех обстоятельств. Вдруг Никифоров опять «шутит». А во-вторых, не хотел Денис удовольствие доставлять «товарищу майору». Он спустил ноги с дивана, подобрал сапоги, не спеша замотал портянки и, только обувшись, спокойно посмотрел на Никифорова.

– Зря ты мне, товарищ майор, «Казбек» передал. Избалуюсь ещё, привыкну к хорошему, а он мне не по карману. Тяжело отвыкать будет. – Денис был доволен, что голос его звучал ровно, без тени раздражения или недовольства.

Никифоров в притворном изумлении вскинул брови:

– Не понимаю, о чём ты, товарищ Ожаров! Но рад, что ты не испытывал неудобств, будучи у меня в гостях, хоть и по недоразумению. Ну да ладно. Давай собирайся. Даю тебе десять минут оправиться и покурить. Потом перекусим чего-нибудь, и я тебя отвезу в УГРО. Надо же тебе начальству доложить, что особо опасный злодей обезврежен и сопровождён в камеру. И другу своему, Иванову, новость расскажешь. Кстати, не знаешь, где он?

Никифоров пытливо заглянул Денису в глаза, но тот лишь, как сам Никифоров несколько минут назад, недоумевающе развёл руками:

– Так я у вас тут гостевал. Откуда мне знать-то? А что, в гостинице его нет?

Никифоров недовольно нахмурился и буркнул:

– Не пришёл ночевать твой Иванов…

– Ну… – протянул Денис, – я ему не сторож, он мне не докладывается. Может, у какой-нибудь гражданки задержался? Мало ли у нас молодых да свободных женщин, недостаточно подкованных в мировой обстановке? А он – человек политически грамотный, захотел объяснить текущие тенденции жаждущей знаний комсомолке… Или вообще несознательную какую гражданку на путь истинный наставлял.

Его слова Никифорову явно не понравились, он поморщился и недовольно бросил:

– Ладно, собирайся. Потом разберёмся, кто политически более подкован, а кто – несознательный гражданин. Или вовсе – оппортунист и попутчик. Жду тебя в кабинете. Как выйдешь из комнаты – первая дверь налево. Не задерживайся только. А то опять запрут мои орлы тебя ненароком. А мне некогда тебя по камерам искать. Так и останешься тут торчать. И без «Казбека», и без «Комсомолки», и даже без практикантки.

На последних словах Никифоров глумливо подмигнул и заржал, делая неприличный жест.

Денис веселья не поддержал, поморщившись от идиотской шутки, как от зубной боли, да и Никифоров вдруг резко перестал смеяться и уже серьёзно повторил:

– Собирайся, время не ждёт. Пора начальству докладывать о нашей совместной и очень продуктивной операции. О смычке УГРО и НКВД, как и призывает нас партия и народ. Снимешь сливки, товарищ старший оперуполномоченный. Всё же это твоё дело, а я и не претендую на лавры.

Он поднялся со стула и вышел из комнаты, оставив Дениса одного. Денис тяжело глядел вслед Никифорову. Утро уже, вон за окном темень рассеивается, небо уже сереть начало, а он себя разбитым полностью чувствует. Ну, словно его пожевали, а проглотить побрезговали, так и выплюнули недожёванного. Денис вздохнул. Уж лучше бы и правда проглотили, а то ему ещё сегодня «сливки снимать», как сказал Никифоров.

Мда… Денис от досады сплюнул прямо на пол. Ему в голову вдруг пришёл глупый бородатый анекдот: «Алло! Это булочная? – Нет, это сливочная. – Сливки делаете? – Нет, дерьмо сливаем». Он невесело усмехнулся и пошёл «собираться».

Никифоров был настолько дружелюбен, что самолично отвёз его к самому крыльцу отделения милиции. И руку на прощание пожал, шельмец. Денис руку подал, хмуро выслушал пару похабных шуточек, рассказанных, видимо, для доказательства той самой смычки, и двинулся в отдел, по дороге всучив подаренные Никифоровым папиросы первому попавшемуся милиционеру.

В кабинете его встретило насторожённое молчание, тут же взорвавшееся радостным гомоном. Видимо, слухи о его мнимом задержании дошли до всей опергруппы. Денис быстро окинул взглядом товарищей. Тут были все, кроме Иванова.

Денис быстро глянул на Настю Окуневу, та ему робко улыбнулась и опустила глаза. Судя по всему, съездили они с Ивановым в толк. Это было хорошо. Где сам следователь по важнейшим делам, Денис спросит позже.

Денис почесал подбородок – за ночь на нём отросла колючая ярко-рыжая щетина. Хмуро оглядел себя. Гимнастёрка мятая, штаны тоже. Надо бы, по-хорошему, слетать домой, переодеться, а то сколько суток он не менял одежду? Двое? Трое? Наверное, от него уже воняет, как от паршивого козла. Это тоже не придавало бодрости. Ещё с гражданской войны Денис точно знал: грязь можно считать одним из орудий империализма. Он видел, как умирали в госпиталях от тифа его товарищи. Совсем молодые мужчины, парни, которым жить бы да жить и строить светлое будущее. Умирали тяжело и мучительно. Самого его эта чаша миновала, но мыться и стирать бельё фронт, вши и тиф его научили.

А вот сегодня Денис ощущал себя нечистым, от этого было противно телу и муторно на душе. Но поделать всё равно ничего нельзя было. Не отпрашиваться же у начальства, чтобы гимнастёрку и исподнее поменять. Не девка же он бордельная, чтобы так о чистоте нижнего белья переживать. Особенно неудобно было перед Окуневой. Денис даже разозлился на себя и на неё. Потому что практикантка, в отличие от него, была, как обычно, свежа как роза. И как умудряется?

Но свои упаднические настроения показывать людям нельзя. Поэтому Денис твёрдо прошёл к столу, уселся, положив руки на жёлтую, всю в мелких трещинках столешницу, и ещё раз твёрдо обвёл всех взглядом. Остановился на Петровиче и кивнул:

– Рассказывай, что по ответственному работнику удалось накопать? Наш пассажир?

Все как-то разом облегчённо выдохнули. И от этого хорового вздоха разом улучшилось настроение. Несмотря на ночь, проведённую в политическом изоляторе, несмотря на издёвки Никифорова и наперекор всем жизненным обстоятельствам, Денис понял – он точно не один. Есть рядом те, кто подставит плечо. Настоящие товарищи. Почему-то резко зачесалась переносица и стало горячо глазам. Денис глухо кашлянул, и минутная слабость отступила.

– Ну, что сказать, Савельич… пассажир, судя по всему, наш. Юлит, глазки бегают. Толком объяснить, где в тот вечер был, не может. Знакомство с Глафирой вообще сначала отрицал, пока про его командировку в её деревню не напомнили. Когда понял, что запираться глупо, начал бровками играть и документы на столе судорожно так с места на место перекладывать. А потом и вовсе – сослался на срочные дела в наркомате и нас выставил.

Петрович говорил размеренно, с толком, с чувством, с расстановкой, всем своим видом показывая, что сегодня обычный рабочий день с обычной такой планёркой, а что московского следователя тут нет, так в этом тоже ничего удивительного. Мало ли куда тот мог подеваться. Куда старший опергруппы его отправил, туда и подевался. Денис Савельевич тут главный в расследовании. И московский важняк это негласное правило понял и принял безоговорочно, чем заслужил уважение Петровича.

Денис усмехнулся:

– А вы что?

Петрович пожал плечами:

– А что мы? Мы – пошли восвояси. Нет против него улик твёрдых. Только косвенные да ещё наши догадки. А на таком материале – далеко не уедешь.

– Да… – Денис побарабанил пальцами по столу. – Нам комитет партии с такими нашими доводами задержание коммуниста, да ещё который в наркомате служит, точно не согласует.

Владлен непонимающе вздёрнул брови:

– А зачем там согласовывать? Какая разница – коммунист или беспартийный? Раз виновен – в кутузку его!

Петрович инстинктивно вжал голову в плечи, быстро оглянулся на дверь и отвесил Владлену отеческий подзатыльник:

– А коли не понимаешь в чём дело, так и помалкивай!

Владлен засопел обиженно, но огрызаться на Петровича поостерёгся, только шёпотом спросил Митьку:

– А чего это он?

– Нельзя коммуниста или комсомольца при должности без согласования райкома или комитета арестовывать, – так же шёпотом в самое ухо Владлена пояснил Митька. – А ты про такое тут больше не спрашивай. Мало ли кто услышит.

– Значит, надо искать улики. – Денис потёр висок, который вдруг начал наливаться чугунной тяжестью. – Для начала…

Но договорить он не успел: дверь распахнулась и на пороге появился дежурный милиционер. Он сердито оглядел кабинет и раздражённо бросил:

– У вас что, трубка неправильно лежит? По внутреннему дозвониться до вас не могу! Пришлось самому идти. А у меня там – пост! Ожарова к Малькову. Срочно!

Денис быстро глянул на телефонный аппарат. Трубка лежала нормально, но проблемы со связью были почти обычным делом, поэтому он, ничему не удивляясь, поднялся с места, тяжело вздохнул, одёрнул гимнастёрку и зашагал к двери.

Но не успел он сделать и нескольких шагов по коридору, как его за рукав поймал Борис Терентьевич Игнатьев. Он привычным жестом поправил на носу сломанные очки и сердито бросил:

– Слушай, Ожаров, мне тут пальто по твоему делу принесли…

Денис остановился, словно налетел на невидимую преграду. Слово «пальто» было для него спусковым крючком, запускающим необратимую реакцию. Он молча смотрел на Игнатьева и ждал, торопить эксперта бесполезно – это было известно всему Угрозыску и Прокуратуре.

– Так вот, я тебе ответственно заявляю: та нитка, которую принёс мне ты, совсем не из того пальто, которое приволок мне вчера Никифоров. – Игнатьев ещё сильнее насупился и гневно сверкнул глазами на Дениса, словно тот был виноват в этой неразберихе и ненужном отвлечении занятого человека по всяким пустякам.

Но Денис даже не заметил настроения Игнатьева. Он крепко ухватил его за плечо, наклонился к самому лицу и негромко, почти шёпотом спросил:

– Заключение готово?

Борис Терентьевич опешил. Ожаров был с ним всегда дружески почтителен, пусть с лёгкой ноткой снисхождения, потому как Борис Терентьевич и сам прекрасно понимал, что иногда перегибает палку, но ведь – экспертиза же, очень важная составляющая следствия! А тут смотрит старший уполномоченный прямо в глаза Борису Терентьевичу, и во взгляде ни привычной доброжелательности, ни улыбки, а только кусочки льда и непонятое упрямство.

Денис ждал, только рука на плече эксперта сама собой сжималась всё сильнее. Игнатьев фыркнул, освободил плечо и, протянув ему серый бланк официального заключения, сухо, почти с обидой бросил:

– Готово, товарищ Ожаров!

Денис кивнул, выхватил из узловатых пальцев Игнатьева заключение и так же тихо и серьёзно предупредил:

– Ты молчи пока про заключение, Борис Терентьевич, никому не говори. Ты ведь мне первому всё рассказал?

– Не скажу. Какие-то тайны Мадридского двора разводите там у себя, – буркнул Игнатьев, раздражённо потерев плечо. Помолчал пару секунд и добавил: – До завтра не скажу. А завтра всё равно Малькову доложу.

И когда Денис уже развернулся, чтобы бежать дальше, проворчал ему в спину:

– Не ищите меня сегодня. Я весь день в фотолаборатории буду. Иванов плёнки для проявки принёс. Торопит, как на пожар. Всю дорогу у вас так. Хватай мешки – вокзал отходит.

Денис обернулся, и губы его невольно поползли в улыбку. Значит, плёнки фотографические. Это хорошо!

Он дошёл до кабинета начальника и на секунду замер у двери. Снова поправил гимнастёрку, застегнул верхнюю пуговицу и только потом решительно взялся за ручку двери.

Ничего! Бой ещё не проигран. Сейчас бы день простоять, ведь ночь он уже продержался. А там, глядишь, и помощь подоспеет. Главное – не позволить Никифорову дело закрыть. Иначе зачем он, Ожаров, тут находится? Он обязан защитить советских граждан от изувера, и никто ему в этом помешать не сможет.

Денис вошёл в кабинет и ничуть не удивился, увидев там, помимо Малькова, ещё и Никифорова. Быстро он обернулся. Впрочем, чему тут удивляться? В ГПУ, пусть оно теперь и по-другому называется, всегда умели быстро добиваться нужного результата. И ведь не докажешь Никифорову и прочим, что нужный результат не всегда правильный.

Денис по-военному выпрямил спину и вскинул подбородок, но к столу не пошёл, дожидаясь, что ему скажут.

Мальков, кажется, этого лёгкого демарша не заметил, устало махнул рукой и нетерпеливо бросил:

– Чего на пороге встал, Ожаров? Проходи. Нам вот товарищи госбезопасники подсобили, признание злодея принесли.

Перед Мальковым на столе лежали исписанные ровным убористым почерком листы бумаги – судя по всему, протокол допроса Рыкова. Но Денис готов был поклясться, что начальник факту помощи коллег не очень-то и рад и в признание злодея если и верит, то с большой натяжкой.

Конечно, может, Денис выдавал желаемое за действительное, но в душе всё больше крепла уверенность, что рано пока сдаваться, рано. Есть ещё у него союзники, есть и козыри в рукавах, о которых Никифоров даже не подозревает. Так что есть у Дениса ещё и порох в пороховницах, и ягоды там, где им положено быть. Он усмехнулся собственной немудрящей шутке, но усмешку от Никифорова спрятал. Прошёл к столу, уселся на свободный стул и молча стал ждать развития событий. Раз уж он взял паузу, то следовало тянуть её до последнего. Надо сначала понять, какой расклад у Никифорова на руках, а уж потом решать, как действовать. Это первое правило стратегии, да и тактики тоже.

Конечно, признание – это королева доказательств, Regina probationum19, как говорили древние римляне, но не стоит полагаться только на него. Это было бы просто безграмотно и политически вредно. Главное теперь – убедить в этом всех остальных.