Дело N-ского Потрошителя

Когда-то давным-давно…

Победители пишут не только историю, но и сказки. Весь парадокс в том, что проигравшим просто не удаётся рассказать свою правду. А если они даже попытаются это сделать, их просто никто не станет слушать.

Охотник победил страшного волка и спас Красную Шапочку, её маму и даже бабушку. Это известно всем. Кто рассказал эту сказку Шарлю – неизвестно, но уж он расстарался, растрезвонил всему миру. На всех континентах, во всех странах дети и взрослые славили отважного охотника и смеялись над поверженным волком. А как было на самом деле, знали только двое. Сам охотник и Волк. Победитель и побеждённый.

***

Славный, очень славный домик стоял на самой опушке леса. Словно детскую игрушку, сделанную искусным мастером, добрый волшебник увеличил в десятки, а то и в сотни раз на радость его обитателям.

Красная черепица на крыше была подогнана чешуйка к чешуйке с ювелирной точностью. Стены, сложенные из обожжённого кирпича, оштукатуренные и выбеленные, были настолько ровными, что казались сделанными из первокласснейшего белоснежного картона. Резные ставенки были расписаны чудесными цветами и птицами, окошки – высокие, стрельчатые, застеклённые лучшим стеклом, какое только можно было достать в округе. Этим окнам завидовали и деревенский кюре, и сам староста.

В деревне так и звали этот замечательный дом – Домик на опушке.

Да и разве мог этот домик быть хоть на дюйм кособоким или неровным, если строили его по заказу графа? А тот был привередлив. Строг, но справедлив. Да и обитатели домика были ему под стать. Вернее, обитательницы.

Началось всё с того, что к домику прибыли три подводы, запряжённые гладкими степенными тяжеловозами. Чего только на тех подводах не было! И шкафчики с разноцветными стеклянными дверцами, и стулья с гнутыми ножками, и столики с наборными столешницами, и много другой невиданной в деревне мебели. Под конец занесли в дом аккуратно упакованное в мешковину огромное зеркало, прямо-таки – в человеческий рост. Потом пошли коробки со скарбом, сундуки с одеждой и перинами… Всего и не упомнишь, что разгрузили несколько дюжих молчаливых молодцов, приехавших на этих подводах.

Потом строгий мужчина, наряженный в графскую ливрею, пошёл к старосте и долго что-то с ним рядил да обсуждал. Староста выслушал и послал к домику самых умелых деревенских мужиков и женщин. Чтобы те порядок навели. Мебель расставили, кружевные занавески на замечательные окна повесили. А уж потом на колясочке с тонкими спицами прибыли и хозяйки.

Местные жители сначала решили было, что это две сестры. Старшая, Мадлен, с тяжелыми медными локонами, выбивающимися из-под дорогого батистового чепца, и младшая, Адель, с золотистыми косами, спрятанными под шёлковую алую косынку. Но довольно скоро выяснилось, что это молодая вдова и её дочь.

Деревенские женщины завистливо вздыхали, глядя на нежные тонкие пальцы Мадлен и её чистое лицо, почти не тронутое увяданием. А уж тонкой талии и высокой груди Мадлен позавидовали и незамужние девушки. Не похожа она была на селянок, рано состарившихся от тяжёлой повседневной работы. А ведь лет ей было уже немало. Никак не меньше тридцати. Если, как выяснилось позже, дочери уж минуло пятнадцать.

Как овдовела Мадлен, никто доподлинно в деревне не знал. Все говорили разное. Молочница Жанна, носившая в Домик на опушке свежие сливки и рассыпчатый деревенский творог, утверждала, что муж Мадлен был лесорубом при графском замке и придавило его тяжёлой сосной. И граф великодушно позаботился о молодой вдове и её дочери, отдав им в пользовании этот самый дом.

Жюли, помогавшая Мадлен с грязной работой по дому, заявляла, что муж был вовсе не лесорубом, а старшим егерем на службе короля и погиб от клыков огромного вепря. И домик был построен на деньги и по приказу короля.

А жена мясника, Сюзон, со знанием дела уверяла всех, что не лесорубом и не охотником был погибший мужчина, а вовсе даже рыбаком или моряком. И сожрала его диковинная рыба-кит или другое морское чудовище, когда вышел он на промысел. Но перед сим несчастьем успел он скопить деньжат, на которые и купила его вдова дом у графа.

Меньше других трепал языком местный трактирщик, только важно надувал щёки и жевал свой длинный чёрный ус, когда речь заходила об обитательницах Домика на опушке. Но как-то раз, выпив лишнюю кружку крепкого местного сидра, трактирщик вдруг сказал, вытирая ладонью свои роскошные усы:

– А девчушка-то – копия младшенького сынка графского. Как из-под одной наседки вышли. Не зря мне их садовник сказывал…

Но что сказывал графский садовник, так никто и не узнал. Потому что трактирщик вдруг прихватил крепкими жёлтыми зубами свой левый ус и замолчал, так ничего толком и не объяснив. Потом, как его ни расспрашивали, как ни потчевали пивом и сидром, трактирщик был нем как могила.

Мадлен и Адель оказались настолько милы и обходительны, что даже деревенские кумушки, поначалу принявшие их весьма насторожённо, отмякли и стали довольно приветливы, хотя глубоко в душе по-прежнему считали Мадлен гордячкой и белоручкой. Да и к тому же Мадлен на чужих мужей не заглядывалась, держала себя строго и с достоинством. А Адель и вовсе многие из деревенских женщин хотели бы видеть невестой своих сыновей. Что и неудивительно. Девушка была скромна и вежлива, да и денежки у матери, судя по всему, водились, а значит, на приданное для дочки она бы не поскупилась.

Но местных кавалеров ни та, ни другая не привечали, смельчакам, решившим попытать счастья и посвататься к дочери или матери, было решительно, хоть и любезно отказано.

Деревенские парни, повздыхав, нашли себе девчонок посговорчивее, чем Адель. Которая не иначе как принца ждала на белом коне.

Лишь один из них остался верен златокудрой деве. Молодой быстроглазый охотник по имени Сильвен при любом удобном случае появлялся близ Домика на опушке. Был он стеснителен и неловок, поэтому, наверное, обычно близко к дому не подходил, предпочитал любоваться Адель издали. Но именно он первым заметил неладное…

***

Мадлен заметила красивого светловолосого юношу с пронзительными голубыми глазами почти сразу. Он был высок, строен, белозубо улыбчив и совсем не походил на местных парней.

Первый раз они встретились на деревенской ярмарке. Хотя позже Мадлен казалось, что она видела юношу и раньше. Только вот не могла она вспомнить – где. Может быть, на берегу лесного ручья в знойный полдень эти глаза смотрели на неё сквозь зелёное кружево ракитового куста? Или, может, именно его золотистый чуб мелькал под окном, когда кто-то тайно ставил ей на подоконник маленькие корзинки со спелой лесной земляникой? Или, может, она видела его во сне? Давным-давно, когда сама была такой же юной, как Адель, и умела мечтать?

Но именно тогда, на ярмарке, она впервые разглядела его как следует и сильно огорчилась. Можно сказать, расстроилась до глубины души. Юноша был очень молод, почти мальчик. На вид ему было лет восемнадцать-девятнадцать. Хотя по местным меркам это и немало уже. В деревне парни и девушки созревали рано. Да и старились быстро. Впрочем, и она сама родила дочь уже в шестнадцать лет. Она не была замужем за отцом Адель, но по-своему любила его. Кажется, и он её. Не слишком долго и не слишком сильно, но достаточно, чтобы им обоим не жалеть о случившемся.

Она вообще не привыкла раздумывать и переживать о том, что было. Просто не видела смысла горевать о том, чего уже не исправить. Надо радоваться тому, что имеешь. Уютному дому, красавице и умнице дочери, отменному здоровью. Но глядя на этого юношу, Мадлен первый раз в жизни почувствовала себя несчастной. Он был так красив, так свеж, гибок и быстр… И был похож на сильное молодое животное. Его яркие голубые глаза отливали странным магическим светом, переливаясь на солнце. Мадлен даже казалось, что иногда они светятся золотом. Это, конечно же, был обман, игра света и тени. Но как этот странный эффект завораживал!

А сама Мадлен… Её молодость и свежесть ушли. Возле глаз уже прорезались первые морщинки, пальцы не были так тонки и нежны, как раньше, а грудь хоть и была достаточно велика, но утратила прежнюю девичью упругость и несколько обвисла. Да и шея не так свежа, как пятнадцать лет назад.

Мадлен стояла обнажённой возле огромного, в полный ее рост, зеркала и с отвращением разглядывала себя. Да, для какого-нибудь вдовца в годах она была бы лакомым кусочком, но не для золотоволосого юноши, так и пышущего юностью, здоровьем и животной страстью.

Конечно же, такого молодого человека Мадлен не заинтересует, для него она слишком стара. В первый раз Мадлен позавидовала дочери. Ах, почему она не так юна, как Адель!

Следовало выбросить юнца из головы и жить дальше привычной, рутинной жизнью. Как прежде… От этих мыслей стало как-то особенно тоскливо на душе. Но это пройдёт…

На следующий день Мадлен вышла в их маленький садик и замерла от неожиданности. Возле калитки топтался тот самый мальчишка. В руках он держал свою куртку, свёрнутую кульком. Мадлен почувствовала, как её ладони стали влажными, а губы – сухими. Она вспыхнула как девчонка и тут же разозлилась сама на себя, а заодно и на незваного гостя. Чего ему надо? Она свела ровные брови на переносице и шагнула навстречу юноше. А он, только завидев её, расплылся в обаятельнейшей улыбке, которая сделала его мальчишечье лицо ещё моложе:

– Мадам! Я тут нашёл вот это… Он маленький и плачет. И подумал – не ваш ли он?

Юноша развернул куртку, и Мадлен увидела крохотного пушистого котёнка, который тут же жалобно замяукал, уморительно жмурясь от яркого солнца. Она протянула руку и коснулась кончиками пальцев мягкой серой шерсти. И сама не заметила, как сердитая складочка между бровей разгладилась, а губы сами собой растянулись в улыбке.

Через минуту они уже болтали, весело и непринуждённо, словно были знакомы целую вечность. Юношу звали Серж, и он жил со своей семьёй где-то в лесу. Сегодня он шёл из деревни, куда его отправила матушка за лекарством для своих больных коленей, и к домику Мадлен попал совершенно случайно! И нет, он не носил им ягод, мадам зря пытается обвинить его в том, чего он не делал! Но при этом улыбка его была такой плутовской, что Мадлен не сомневалась – мальчишка врёт и даже не пытается делать это правдоподобно.

Котёнка Мадлен забрала себе и назвала Жаном. А Серж с этого дня стал частым гостем у них в доме. Он помогал вскапывать грядки, косил траву вдоль забора и приносил им с Адель зайцев и куропаток к ужину. И очень скоро Мадлен привыкла, что он всегда рядом, его присутствие в доме стало естественным, приятным и просто необходимым. Как солнечный зайчик в отмытых до блеска стёклах, как запах роз, который приносил свежий ветерок в открытые окна, как ароматный кофе по утрам. А ещё Мадлен заметила, как Серж на неё смотрел. А смотрел он именно на Мадлен, даже когда разговаривал с Адель.

Смотрел так, что Мадлен становилось жарко и радостно. В груди пела и трепыхалась маленькая птичка, живот сладко и томно тянуло куда-то вниз, а по ночам снились невозможно стыдные сны. Мадлен привыкла думать о Серже всегда, каждую минуту. Особенно когда была наедине с собой, когда принимала ванну. И от этих странных и греховных мыслей ладони словно сами по себе скользили по плечам, по набухшим в предвкушении грудям и спускались вниз по животу. Замирали на несколько секунд и… Мадлен сглатывала сухим ртом, закусывала нижнюю губу и закрывала глаза, представляя, что это не она касается себя в сокровенном месте, а он, мальчик Серж… Касается так, словно имеет на это право.

В тот день она затеяла пирожки со свежей клубникой. Серж был большой любитель сладкого, мог за один присест съесть не меньше полудюжины местных булочек, которые тут, в деревне, называли колобками, и при этом – совсем не толстел!

Мадлен улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда вспоминала Сержа, и в груди опять взмахнула крыльями её птичка.

Она так увлеклась выпечкой, что не услышала, как он вошёл в кухню. Только когда мужские пальцы осторожно коснулись завитка на её шее, Мадлен вздрогнула и почти с испугом обернулась. Серж стоял недопустимо близко. Так близко, как не подходил к ней никто вот уже много лет.

Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, потом он наклонился к её лицу… Дальнейшее Мадлен помнила смутно, только потом, лёжа на жёстких досках пола, она лениво и сыто подумала, что в её мечтах было не так хорошо, как наяву. А ещё о том, что у Сержа до неё никого не было. Она первая его женщина. Как Ева у Адама. По каким признакам она это поняла, Мадлен сама толком не знала. Но зато уверена была в этом абсолютно твёрдо. И эта мысль была ей чрезвычайно приятна.

Мадлен по-хозяйски откинула мокрую золотистую прядь с его высокого чистого лба и чмокнула Сержа прямо в нос. В облупившийся от жаркого летнего солнца нос.

***

Сильвен сам не понял, как Адель стала смыслом всей его жизни. Он назвал бы её ангелом, но ангелы бесполы и бестелесны. А Адель была живой, горячей, и у неё было тело. Прекрасное и желанное. Это Сильвен знал наверняка. Потому что он следил за Адель, он видел, как она купается, скинув с себя все одежды. Сильвен был хорошим охотником, он умел тихо и незаметно подкрасться к жертве, так, что та не замечала его до самого того момента, когда было уже поздно удирать.

Но эту дичь Сильвен ловить не хотел. Нет, Адель следовало приручить, как ту белку, которую он приманил орехами, а после она уже ела у него с ладони и радостно верещала, едва завидев его в лесу.

Адель была такая нежная и тонкая, совсем не похожая на округлых и пышных местных девчонок. Деревенский кюре говорил им на проповеди, что женщину создал дьявол в искушение мужчине. Сильвен был согласен, чтобы Адель его искусила. Он готов был принять на себя её первородный грех, хотя ему казалось, что вот именно Адель создал кто-то другой, не тот, кто слепил остальных женщин. Возможно, даже и ангел или сам Бог. Хотя он и не рискнул бы сказать это кюре, потому что не хотел получить хороший тычок или подзатыльник. Их кюре отличался весьма желчным характером.

Сильвен желал бы жениться на Адель. Хотел повести её к алтарю невинной, в белом воздушном платье, чтобы на глазах всей деревни откинуть невесомую фату и сорвать с розовых губ первый в её жизни поцелуй. А если сказать правду, то и в его жизни – первый.

Никогда ещё Сильвен не целовался с девчонками, только видел. Видел, как сын кузнеца, Эмиль, широкоплечий чернявый парень, похожий на цыгана шалыми глазами, целовал взасос и тискал за овином трактирщикову дочку Марту. Видел, как запустил он руку в вырез расшитой праздничной рубахи Марты и из выреза вывалились её белоснежные полные груди. Как мял Эмиль их своими лапищами, а Марта тяжело дышала и только повизгивала, когда Эмиль, развернув её к себе спиной, задрал ей ворох юбок, спустил свои штаны и громко запыхтел, смачно шлёпаясь об рыхлую задницу Марты своими голыми ляжками.

Нет, с Адель у них так не будет. Они будут нежно и трепетно любить друг друга, а не вести себя как свиньи при случке.

Долговязого чужака с белёсыми патлами Сильвен заметил не сразу. Он даже не понял в самый первый раз, откуда тот взялся.

Вроде минуту назад ни одной живой души не было на лесной тропинке, ведущей к Домику на опушке, как откуда ни возьмись появился он, странный парень, которого Сильвен никогда до этого не встречал в деревне. Незнакомец шагал прямиком к дому Мадлен и Адель.

Сильвен насторожился – мало ли лихих людей ходит по лесу. И, старясь ступать как можно тише, скользнул следом за чужаком. Тот словно учуял Сильвена, остановился, зорко огляделся по сторонам, дёрнул носом, как дикий зверь, и, кажется, даже тихонько зарычал, словно предупреждая, чтобы никто не смел за ним идти. И Сильвен не посмел, сам не зная почему.

Позже он часто встречал этого парня около заветного домика, видел, как он притащил Мадлен пушистого котёнка. После видел, как парень колет дрова и таскает воду для Мадлен и Адель. Сильвен даже обижался, ему-то Мадлен редко дозволяла помогать по хозяйству.

Но вот откуда взялся этот непонятный парень – Сильвен так и не понял. Тот появлялся ниоткуда и исчезал, казалось, в никуда. Сильвен видел в нём соперника и очень злился, хотя парень больше времени проводил с Мадлен, чем с Адель. Скорее всего, это была коварная хитрость. Подмазаться к матери, чтобы та сама отдала ему дочь. Этого допустить было никак нельзя. Следовало для начала выяснить, кто этот парень и откуда. Чтобы спланировать дальнейшие шаги.

Сильвену терпения и выдержки было не занимать, он устраивал засады, изучал следы, а через неделю даже привёл с собой маленького рыжеухого пса, которого одолжил у одного из приятелей. Тот утверждал, что его пёс – настоящий королевский папийон. Скорее всего, врал, но собакен был действительно умный и чрезвычайно нюхачий. Вот тогда Сильвен и обнаружил тайник чужака.

Когда тот уходил из Дома на опушке, то скрывался в маленькой неглубокой пещере, которую Сильвен ни за что бы и не обнаружил, если бы не умница Тоби, папийон он там был на самом деле или нет. В пещере они нашли свёрток с одеждой. Тут были и штаны, и рубаха, и даже башмаки, в которых щеголял обычно незнакомый белобрысый парень. Тоби, ткнувшись носом в чужую одежду, вдруг вздыбил на загривке шерсть и зашелся в тонком, но злобном лае, словно обнаружил что-то очень неприятное или даже опасное.

Чужак в пещере не ночевал, только оставлял одежду. И было непонятно – в чём же он тогда уходит отсюда? Не голый же? Или у него тут был припрятан другой наряд? Но зачем тогда переодеваться? Всё непонятное пугало Сильвена, но он был не робкого десятка и решил непременно разобраться в происходящем.

Сильвен старательно обследовал все тропинки вокруг пещеры и к своему вящему изумлению понял: следы тут были человеческие и волчьи вперемежку. Словно приходил сюда крупный зверь, а уходил – человек, и наоборот. Причём туда, откуда приходил волк, – человек никогда не уходил. А вот к Дому на опушке всегда шёл человек и никогда – зверь.

Сильвен шёл по звериной тропе не меньше лье и вышел к глубокой балке, заросшей тёмной непролазной чащей. Прежде, чем идти дальше, надо было хорошенько подумать и подготовиться. Потому как мало ли что может случиться.

Прежде чем идти по звериной тропе, следовало несколько дней не есть острой и пряной пищи. Лучше всего вообще немного попоститься, тогда запах человеческого пота не будет таким резким и есть вероятность, что зверь его не учует. Потом следовало дождаться подходящего ветра, чтобы тот дул в сторону охотника, а не от него. Ну и подобрать хорошую экипировку, удобную обувь и не забыть про дёготь.

Через три дня, которые Сильвен не ел ничего, кроме пресных лепёшек, и не пил ничего, кроме родниковой воды, он решился пойти вдоль той самой балки. Шёл он аккуратно, с подветренной стороны, старательно не наступая на звериный след. В конце концов он вышел к одиноко стоящей избушке.

Несколько часов пролежал Сильвен в кустах, наблюдая за непонятно чьим жилищем, не обращая внимания ни на комаров, ни на муравьёв. Настоящий охотник и не такие трудности должен терпеть. И терпение его было вознаграждено.

По уже знакомой тропе вышел к избушке огромный белый волк. И тут же скрипнула дверь, обитая медными полосами, и на высоком крыльце показалась сгорбленная старуха. Она что-то прошамкала своим беззубым ртом и ласково потрепала зверя по морде. Тот махнул хвостом, как-то ловко перекинулся через голову и… Сильвен не поверил своим глазам – перед старухой стоял белобрысый чужак. Старуха засмеялась, хлопнула парня по голому животу и вынесла из домика штаны, сшитые из заячьих шкурок, и рубаху из серого грубого холста. Которую, видимо, сама и сшила. Они ещё немного поговорили о чём-то, а потом чужак подхватил на плечи мешок с чем-то тяжёлым и скрылся в чаще леса.

Сильвен был сообразительным парнем, умевшим примечать мелочи и делать нужные выводы. Он узнал эту старуху. Её звали Мари. Про неё говорили, что она выжила из ума ещё сто лет назад. Всезнающий и вездесущий трактирщик рассказывал, что в далёкой юности (Сильвену даже не верилось, что морщинистая, как старая подмётка, карга когда-то была молодой и даже красивой) у Мари был возлюбленный, который мог оборачиваться волком.

Когда Сильвен был совсем ребёнком, он с открытым ртом слушал историю про то, как волк жил с Мари несколько лет, но потом был вынужден уйти к своему народу, потому что был он вожаком и должен был исполнить долг и родить наследника. Но он слишком тосковал по своей человеческой возлюбленной и постоянно приходил к деревне, где в конце концов и попал в волчью яму.

Мари помогла выбраться своему возлюбленному, но тот поранил грудь об кол, обитый серебром (а всем известно, что серебро – первое дело против оборотня). Умереть он не умер – вожака оборотней можно убить только особым трёхгранным клинком, – но стал немощен и грустен, а проткнутая грудь начала гнить от незаживающей раны. Волк не захотел дряхлеть на глазах своей стаи и любимой девушки. Он принёс Мари кинжал и велел ей убить себя. А кинжал хранить как зеницу ока и отдать своему сыну, когда тому исполнится двадцать один год. Если кинжал попадёт в чужие руки – не будет жизни всей стае оборотней.

Сколько было правды в той сказке, Сильвен не знал. Мари он помнил смутно. На его памяти она уже жила где-то в лесу, изредка приползая в деревню купить муки, соли и масла. В обмен она приносила звериные шкурки. Где она их брала – никто не знал. А муку и соль она покупала большими мешками. Просила деревенских парней отнести их до опушки леса. А как дальше управлялась с ними – неизвестно. Только местный гончар, пьяница и враль, рассказывал, что видел, как Мари свистнула по-разбойничьи и из чащи вышел к ней огромный волк. Перебросил через плечо мешки с мукой, присел на задние лапы, чтобы Мари было удобнее взобраться к нему на спину, и потрусил в чащу что твоя лошадка. Но гончару никто не поверил, потому как недавно вернулся тот с ярмарки, где продал выгодно свои горшки, и пил по этому поводу уже третий день.

Сильвен задумался. Что же ему делать с этим знанием? Рассказать всё в деревне? А поверят ли ему? И вообще, вернувшись домой, он сам себе уже не очень верил. Не задремал ли он там, у домика Мари? Не привиделось ли ему всё в неурочном сне?

Промучившись бессонницей полночи, Сильвен наконец придумал, как испытать незнакомца. Ведь чего, как известно, боится всякая нечисть? Серебра и божьего слова. Дело за малым – придумать, как подкинуть чужаку серебро.

Утром Сильвен старательно вымочил серебряную монету в святой воде, нацарапал на ней крохотный крестик и уселся в засаде на подступах к Домику на опушке.

Незнакомец не заставил себя ждать. Он шёл себе по тропинке, закинув за спину холщовый мешок, в каких обычно носят дичь, и по сторонам не глазел. Только улыбался чему-то, как блаженный дурачок. Сильвена чужак заметил, но виду не подал, только скалиться перестал, чуть свёл светлые, выгоревшие брови и насторожённо посмотрел в его сторону.

Сильвен дал отойти чужаку на несколько шагов и громко окликнул его:

– Эй, парень! Не ты обронил?

В воздухе серебряной искрой мелькнула монетка. Чужак ловко поймал её, покрутил в пальцах, пожал плечами и ловко бросил обратно:

– Не… Откуда у меня?

Сильвен задумался ещё крепче. То ли ему действительно всё померещилось, то ли он не всё знал про оборотней. Следовало крепко подумать, как можно ещё проверить этого чёртового чужака.

Человек предполагает, а бог – располагает. Так говорил деревенский кюре, и матушка Сильвена вторила ему. И Сильвен скоро убедился, что кюре, а значит, и сам Бог зря ничего не скажут.

Всё закончилось раньше, чем предполагал Сильвен. И закончилось не так. Сосем не так, как хотелось бы ему.

Стоял знойный летний день, в садах поспела вишня. Сильвен ловил ягоды ртом, прикусывал, прижимал языком так, что в нёбо выстреливал терпкий пряный сок, и закрывал глаза. Почему-то именно вишня: её вкус, цвет, гладкая упругая кожица – так напоминали ему Адель. Наверное, её губы такие же на вкус, если припасть к ним поцелуем и чуть-чуть прикусить зубами…

В саду Дома на опушке тоже были вишнёвые деревья, ещё совсем молодые, с гибкими длинными ветвями, сплошь усеянными тёмными блестящими ягодами. Сильвен подумал, что он мог бы предложить Адель собрать их вместе. Правда, гордячка не очень привечала его. Не позволяла взять себя за руку, когда он окликал её через плетёную изгородь. Улыбалась ему вежливо, но смотрела равнодушно. Совсем не так, как на чужака. Сильвен уже знал, что того зовут Серж. Они с Сильвеном даже кивали друг другу при встрече. Не слишком любезно, но достаточно учтиво.

На Сержа Адель смотрела блестящими глазами и улыбалась совсем иначе, мягко и ласково. Всё это не нравилось Сильвену, но Серж вёл себя прилично, рук к Адель не тянул, по округе с ней не гулял. И держал себя так, словно его больше интересует Мадлен, но Сильвена ему провести не удалось! Кто будет смотреть на старуху, когда рядом такой ангел во плоти?

Этим утром Сильвен проснулся с мыслью, что это – его день! Именно сегодня всё получится именно так, как надо. В великолепном настроении, насвистывая себе под нос весёлую песенку, он дошёл до Дома на опушке. Поразмыслив пару минут, он решил, что не станет стучать в калитку. Зачем? Вдруг выйдет Мадлен? Эта злюка Сильвена точно недолюбливала, словно считала, что он не пара её дочери! Вот ещё! Может, ей кого-нибудь королевских кровей надо в зятья? Чтобы не портить своего весёлого настроя, Сильвен просто-напросто перепрыгнул через изгородь в самом дальнем углу сада. Он давно приметил это место, а сегодня оно и пригодилось.

Решив сделать Адель приятный сюрприз, он крадучись пробрался к вишнёвым деревьям и издали приметил синюю юбку Адель и алую косынку, наброшенную на золотистые косы. С этой красной косынкой Адель не расставалась и говорила, что её ей подарил отец.

Улыбка сама собой тронула губы Сильвена. Всё складывалось более чем удачно. Но тут же рядом с тонким силуэтом девушки нарисовалась долговязая фигура Сержа. Улыбка потухла, настроение испортилось, однако Сильвен был не из тех, кого можно сбить с пути так легко. Но что там происходит у этих двоих? Старушки Мадлен рядом не видно… В душу закрались нехорошие предчувствия.

Сильвен упал на землю и по-пластунски, быстро перебирая локтями, двинулся к парочке возле вишнёвых деревьев. Приблизился на расстояние нескольких шагов и затаился, наблюдая за Адель и Сержем.

Парень наклонял ветви с крупными ягодами, а Адель споро обирала их в стоящую на земле плетёную корзинку. Сильвен слышал, как ягоды тяжело падали на дно, с каждой минутой всё глуше и глуше. Корзинка заполнялась быстро, а ягод на ветвях словно и не убавлялось.

Девушка что-то негромко рассказывала Сержу, посмеиваясь и лукаво блестя глазами. Кажется, она говорила о сером полосатом коте, которого Серж принёс Адель и Мадлен в первый день знакомства.

Тёмное, нехорошее чувство глухо заворочалось в груди Сильвена. Тут Серж сунул в рот целую пригоршню ягод и стал похож на хомяка, набившего щёки зерном. Адель глянула на него и звонко расхохоталась. Потом сама выбрала вишню поспелее и прикусила её ровными белыми зубками. Перед глазами Сильвена поплыли яркие чёрные круги, разрастаясь и заполняя всё пространство вокруг. Только Адель и Серж стояли в круге света, и Сильвен видел каждую деталь так, словно смотрел на них в подзорную трубу, какая была у трактирщика. Яркий вишнёвый сок брызнул девушке на щёки, шею, потёк по подбородку. Серж насмешливо качнул головой, вынул из кармана чистую белую тряпицу и протянул её смеющейся девушке. И тут ветер распахнул ворот его рубахи. Сильвен замер как громом поражённый: на шее парня алели следы страсти. Такие же, как оставил сын кузнеца Эмиль на шее дурочки Марты, трактирщиковой дочки, тогда, у овина.

Как он выбрался из сада, Сильвен не помнил. В душе клокотала чёрная злоба, сметая всё, что было там нежного и доброго, ломая напрочь хрупкое тёплое чувство. Он больше не любил Адель, он её ненавидел и презирал. Лишь одно он знал и понимал твёрдо: они должны заплатить. Оба. Дорого и больно. Адель – за то, что притворялась чистой, непорочной девушкой, а на поверку оказалась простой шлюхой. А чужак… Чужак… Он же не человек. Он зверь! А она… Человеком побрезговала, а волку – отдалась. Она сама – грязное животное!

Вдруг Сильвен встал как вкопанный. Губы прыгали и змеились в страшной гримасе. Он знал, что он сделает с чужаком и похотливой девкой. Только надо всё как следует продумать.

Сильвен дошёл до леса, остановился на опушке. Огромным медным пятаком жарило солнце. Сильвен поморщился: надоела жара, надоели въедливые насекомые, песок, забивающийся в башмаки, надоело всё. С шелушащегося, словно прихваченного проказой ствола сосны к нему сиганула рыжая белка. Ловко цепляясь за штаны, забралась на плечо и шумно задышала в ухо. Сильвен провёл кончиками пальцев по шелковистой спинке, легко перебирая шерстинки, дошёл до основания хвоста и вдруг крепко ухватил зверька за хвост. Размахнулся и изо всех вил припечатал белку головой о ближайшее дерево. Потом присел на корточки, разглядывая размозжённый череп зверюшки, хмыкнул, поднялся во весь рост и отбросил изуродованный трупик ногой с тропинки.

***

Через две недели случилась беда.

Сначала лесорубы заметили, что над лесом кружит и каркает воронье. Пошли проверить, не случилось ли чего. Вдруг зверь какой крупный издох? Долго они блуждали, пока не наткнулись на избушку возле Волчьей балки. А в ней – на мёртвую Мари. И горло разорвано в клочья. Думали, рядили – как поступить лучше? И решили пока тело в подвал спустить, пусть староста разбирается, кто убил немощную старуху. Да и отпеть бы надо и по-людски похоронить.

А на следующий день пришла новая страшная весть. Огромный волк, а может, даже оборотень пробрался в Дом на опушке. Растерзал мать и дочь, даже котёнка не пожалел. Хорошо, рядом проходил храбрый парень Сильвен, он почти убил злобную тварь, но волк оказался силён и хитёр. Он вырвался и сбежал.

Молочница, которая как раз несла Мадлен свежую сметану к завтраку, рассказывала, что все полы были в доме залиты кровью, кругом черепки от посуды и клоки странной белоснежной шерсти. И дверь покорёжена, будто бился в неё огромный зверь. И волчьи следы повсюду.

Бросились охотники и лесорубы по кровавому следу, но белого волка или раненого человека так и не нашли. Собаки, правда, привели их к волчьему логову. Но были то обычные волки, совсем не оборотни.

Обложили волчью стаю люди, не дали ни одному уйти. Перебили и матёрых волков, и волчиц со щенками.

С тех пор в этих краях волков больше не бывало.

Сильвен женился на девушке из соседней деревни, тихой и скромной, боящейся поднять на строгого мужа взгляд. Жили они зажиточно, хотя нелюдимо.

Жена родила Сильвену трёх сыновей и вскоре угасла как свеча. Сам Сильвен прожил долгую и спокойную жизнь. Лишь изредка, в полнолуние, он запирался в комнате на несколько дней, не разрешая беспокоить себя абсолютно никому. Там он и умер.

Сыновья решились войти в комнату только через четыре дня, когда из-за сладковатого трупного запаха стало невозможно дышать во всём доме. Сильвен лежал на полу, лицо его было искажено гримасой невозможного ужаса, а в правой руке был зажат длинный трёхгранный клинок.

Похоронили его с помпой, а вскоре сыновья продали дом и разъехались кто куда. Через месяц после похорон в деревню приехал хорошо одетый господин, который всё расспрашивал да вызнавал, куда делся Сильвен и куда уехали его сыновья. Зачем – никому неведомо. Только отец трактирщика, старый сгорбленный старик с трясущимися руками, бормотал себе под нос, что это тот самый оборотень, который убил много-много лет назад внебрачную дочь графа и её мать. И что ищет он свой родовой кинжал, без которого не будет ему покоя на этой земле. Но кто станет слушать выжившего из ума старика?