Дело N-ского Потрошителя

Глава 24

Дениса который день мучили адские головные боли. От давящей тяжести в висках и отбойного молотка, стучащего в затылке, иногда темнело в глазах. Даже цикориевый кофе из буфета не помог. Немного взбодрил разговор с Ивановым, но не надолго. Время подбиралось к полудню, а голова была словно налита чугуном.

Последний раз такое было сразу после возвращения с фронта. Как давно это было… Против его воли, как-то сами по себе нахлынули воспоминания.

Вернулся он практически в никуда. Мать он потерял ещё в далёком детстве. Он даже толком не помнил её, хотя и не младенцем уже был. Но память сыграла с ним злую шутку. От времени, проведённого рядом с ней, остались только запахи ванили и каких-то лёгких цветочных духов, ощущение радости, света и чего-то очень родного и нежного. Ещё мелькали на задворках памяти какие-то размытые фигуры в светлых одеждах. Но кто это были, Денис разобрать не мог. Даже не знал, мужчины это или женщины. И смерть матери не помнил, и похороны. Просто вот вчера было легко и покойно, а завтра он вдруг в доме какого-то дальнего родственника. Где жить было сытно и не сказать, чтобы тяжело. Просто – не радостно. Они не наказывали, не ругали, но и не любили.

Денис помнил, как ему хотелось побежать куда-то, уткнуться лбом в тёплые круглые колени и… И дальше, в принципе, было всё равно. Расплакаться от какой-то детской обиды или с восторгом рассказывать о сокровище, найденном на заднем дворе. И пусть это сокровище было всего лишь дохлой крысой с огромным хвостом.

Но бежать было некуда. Родственники словно сторонились его, даже опасались. Хотя тётка и подсовывала ему куски повкуснее, а дядька пытался учить жизни. Для чего приглашал на прогулки, где долго и нудно рассуждал о мире и предназначении в нём молодого благородного юноши.

Они были настолько какие-то никакие, настолько не любили и сторонились его, при этом изо всех сил стараясь не показать этого, что Денису даже не хотелось им дерзить или как-то проявлять характер.

Тот период в жизни он вспоминал тоже с трудом. Все дни, проведённые в том доме, слились для него в один серый и вязкий ком, похожий на непроницаемый кокон из паутины. Такой же липкий, бесцветный и удушающий. Но именно тогда Денис открыл для себя книги. И именно они не дали ему увязнуть в этой паутине, не засохнуть и не отупеть от беспросветной тягомотины, которую те люди называли жизнью.

В десять лет всё изменилось. К родственникам приехал мужчина, который был чем-то смутно знаком Денису. Почему-то показалось, что он именно оттуда, из ванильно-солнечного прошлого. Где пахло цветочными духами и были уютные колени, в которые так хорошо утыкаться лбом. На Дениса мужчина едва взглянул и сморщился, словно от зубной боли. Словно неприятно ему было на него смотреть. А потом заперся с дядей в кабинете.

И уже через три дня Дениса увезли в N-ск, в реальное училище, и он словно очнулся от глубокого сна. И там началась совсем другая жизнь. Весёлая и озорная, строгая и непростая, в общем – очень разная. И честно говоря, Денису она очень нравилась…

– Ожаров! Денис! Ты чего, спишь там, что ли?

От резкого окрика Денис вздрогнул и вынырнул из так не вовремя нахлынувших воспоминаний. А всё проклятая мигрень. Так называл приступы головной боли врач из губернской больницы, профессор из бывших, в круглых очках в золочёной оправе. Самому Денису это слово не нравилось. Буржуйское какое-то, не советское.

Денис тряхнул тяжёлой, мутной головой, попытался сфокусировать взгляд на вошедшем и снова поморщился. Ну вот почему именно сейчас пришёл этот нудный и желчный человек? Никто в отделении не любил штатного художника. Тот мнил себя натурой творческой, на милиционеров глядел свысока. Считал себя непризнанным гением, гибнущим в глухой провинции и беспросветной серости. Но, надо сказать, портреты подозреваемых у него выходили отличные. Даже с характером.

– Слушаю вас, – каждое слово спазмом отдавалось в затылке и висках. Боль будто выталкивала глазные яблоки из орбит.

– Это свинство, гражданин Ожаров! – Художник уселся напротив него и манерно откинул назад свисающие патлы длинных волос. – Сами говорите – срочно, а за портретом не приходите. Я вам не почтальон, чтобы корреспонденцию доставлять. Только из уважения к товарищу Иванову и сделал! Кстати, а где он сам?

Художник оглядел кабинет и опять вперил возмущённый взгляд в Дениса.

Тут, на счастье Дениса, зазвонил телефон, и хоть его трель отозвалась в воспалённом мозгу набатом, Денис был рад прервать неприятный разговор.

– Мальков зовёт, – виновато развёл он руками, в душе искренне радуясь возможности выпроводить назойливого художника.

Тот презрительно и недовольно глянул на него, сморщился и подал несколько листов бумаги.

– Тут портрет, сделанный со слов вашего… Митьки, – имя художник даже не произнёс, а брезгливо выплюнул. Потом поднялся и, гордо вскинув голову, вышел из кабинета.

Денис на мгновение прикрыл глаза, когда боль с новой силой вгрызлась в покрытые испариной виски. Говорят, морфин хорошо помогает, но Денис не спешил в царство цветных снов и делирия. Он выдвинул ящик стола, пошарил там рукой и выгреб несколько пакетиков пирамидона. Подумал – и высыпал в рот сразу три порошка. Запил остывшим чифирём и прикрыл глаза снова. Должно подействовать. Пусть ненадолго, но головная боль если не уйдёт, то хотя бы затаится.

Боль отступила, сжалась где-то в районе затылка тёмным колючим шаром, готовая в любой момент вновь выпустить свои лапы-протуберанцы. Как это не вовремя! И ведь выпустит, сука, и в самый неподходящий момент.

Денис устало посмотрел на серый самодельный конверт с рисунками – надо же, как для столичного следователя их непризнанный гений расстарался, аж в конверт рисунки упаковал. Был ли смысл в портрете того убийцы из прошлого? Иванов что-то говорил о сыне. Хм. Конечно, может, и так. Папаша приехал в N-ск, нашёл отпрыска, и… Дальше картинка не рисовалась. Или не нашёл и начал убивать женщин? Денис качнул головой и потянул первый рисунок из конверта, когда дверь вдруг распахнулась и в проёме появился запыхавшийся дежурный:

– Ожаров! Ну ты чего?! Ждут же тебя!

Денис быстро сунул конверт в стол и вышел из кабинета.

У Малькова уже собрались все: и Иванов, глянувший на Дениса с сочувствием, и Никифоров, который недовольно сжал губы и прошёлся по разбитому, словно изжёванному Денису тяжёлым взглядом. Мальков вздохнул и устало потёр красные воспалённые глаза. И Денису стало стыдно. Блин, он же лось здоровый, а раскис со своей барской мигренью. Степан Матвеевич в отцы ему годится, а вон, держится, хотя эти несколько последних суток дались всем очень тяжело.

Денис сжал кулаки, велел чёрному клубку катиться куда подальше, за высокие горы, за синие леса и вслушался, что говорили тут в кабинете. К сожалению, сказать всем было практически нечего. С момента пропажи Окуневой прошли почти сутки, а они по-прежнему тыкались как слепые котята.

Оперативная информация отсутствовала как таковая. Нельзя же за неё считать издевательские записки от проклятого Потрошителя.

– Денис Савельевич, доложите, какие мероприятия провели и с каким успехом? – голос Малькова звучал непривычно тихо и как-то надтреснуто.

Денис было приподнял зад со стула, но начальник устало махнул ему рукой:

– Чего вставать-то, успеем ещё постоять, когда нас за такую беду строгать будут, если Настеньку не найдём.

– К сожалению, похвастаться нечем….

В принципе, тут можно было и остановиться, тем более что Денис считал многословие и переливание из пустого в порожнее не просто бесполезным, а очень вредным занятием. Но протокол проведения совещания требовал определённых условностей. И Денис подробно описал, что именно он и его люди сделали для того, чтобы им похвастаться было нечем.

Один только плюс был от этой пустой болтологии – в душе поднималась здоровая злость, которую Денис очень даже любил и уважал. Она вытесняла все другие чувства, но при этом позволяла держать голову холодной, а мысли – ясными.

После совещания Денис надел свой неизменный тулуп, отправил группу на очередное прочёсывание улиц, а сам взял извозчика и двинул на самую окраину города. Там нашёл небольшой трактир с говорящим названием «Три гвоздя», невесть каким образом не закрытый ещё со времён НЭПа, немного постоял на улице, словно давая рассмотреть себя кому-то в мутные стёкла окон, и толкнул обшарпанную дверь.

Внутри стояло несколько столиков и практически не было посетителей. Лишь официант, которого так и хотелось назвать половым за его белую косоворотку и прилизанные на прямой пробор волосы, небрежно смахивал не совсем чистым полотенцем несуществующие крошки с одного из столиков.

– Чего-с изволите? – наклонил голову в поклоне «половой», но и в голосе, и во всей его позе была видна плохо скрываемая издёвка.

Денис не обратил на неё внимания. Он равнодушно оглядел парня и скупо усмехнулся:

– Не мельтеши, Килька. Веди к Богдану.

Килька насупился:

– А ты спросил бы для начала, гражданин начальник, хочет ли тебя видеть Богдан.

– Так пойди и спроси. – В душе шевельнулась холодная ярость, но Денис не дал ей выхода, лишь сжал губы, да в глазах его полыхнул недобрый огонь.

Килька отлично знал характер старшего уполномоченного и злить его понапрасну опасался. Так что он быстро скрылся из виду, бормоча себе под нос что-то очень нелестное про N-ский угрозыск.

Ждать долго не пришлось, уже через полминуты Килька вернулся и снова склонился в дурашливом поклоне:

– Просят-с вас!

Он цепко окинул Дениса взглядом с ног до головы, явно пытаясь определить, есть ли у него с собой оружие, но обыскивать не стал. И явно не от уважения к его должности или страха. Не велели его шмонать23, а то бы Килька не постеснялся.

Дениса провели в заднюю комнату, достаточно большую и светлую. Тут было хорошо натоплено, но Денис лишь расстегнул тулуп, не став снимать его совсем. Задерживаться в «Гвоздях» он точно не собирался.

В красном углу, где в деревенских домах обычно висели иконы, тут были портреты Бакунина и Кропоткина. Прямо под ними, за столом, застеленным чистой белоснежной скатертью, сидел черноволосый мужчина, на вид примерно ровесник Дениса, но с очень заметной проседью на висках.

– Всё в идейного играешь, – кивнул Денис на портреты. Не дожидаясь приглашения, он придвинул себе простую деревянную табуретку и уселся напротив хозяина, положив руки на стол, словно показывая миролюбивость своих намерений.

Черноволосый наигранно дружелюбно улыбнулся, но руки Денису не протянул, а тоже положил их на стол, ладонями вверх.

– Почему же играю? Я идейный и есть.

Денис усмехнулся, но спорить с бывшим своим однокурсником и бывшим анархистом, а теперешним вором и бандитом не стал. Не затем он сюда пришёл.

Словно прочитав его мысли, Богдан спросил, буравя Дениса взглядом чёрных пронзительных глаз:

– Зачем пришёл? Не о моих политических взглядах поговорить же.

Денис снова усмехнулся. О «политических» взглядах Богдана знали все. Денис подозревал, что и чекисты тоже. Но не трогали Богдана и его шайку. Это было такое негласное соглашение: Богдан сдерживает преступность в рамках приемлемого, не допуская убийств гражданских и массовых грабежей, а милиция и НКВД закрывают глаза на само существование шайки Богдана и его политических взглядов. До поры до времени.

– Женщину найти надо. Сегодня.

Богдан не засмеялся, не стал отпускать скабрезных шуток, просто продолжил молча смотреть Денису в глаза. Дуэль взглядов закончилась, как всегда, почти в ничью. Хлопнула дверь, в которую протиснулся давешний Килька с подносом, уставленным стаканами, вазочками с конфетами и печеньем. В другой руке он виртуозно удерживал сразу два чайника. Оба дуэлянта с плохо скрываемым облегчением дружно повернулись к нему.

– Чаю не будешь, – скорее констатировал очевидное, чем спросил Богдан.

– Не буду, – в тон ему ответил Денис и, не выдержав, спросил: – Поможешь?

Богдан криво улыбнулся:

– Раз ты ради неё через себя переступил, сам ко мне пришёл, то помогу. Не знаю, смогу ли сегодня…

– Завтра уже не надо будет, – перебил его Денис и поднялся из-за стола. Потом сунул руку в карман и положил перед Богданом фотографию Насти.

Богдан взял карточку в руки и кивнул:

– Фото потом верну. Не переживай.

– А я и не переживаю. – Денис запахнул тулуп и, не оборачиваясь, шагнул к двери.

На улице его ждал извозчик, да не просто «ванька», а лихач с удобными лёгкими санями и медвежьим одеялом.

Денис постоял несколько секунд, размышляя, не отказаться ли от столь щедрого подарка, но в конце концов плюнул и решительно сел в сани, накрывшись шкурой. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Некогда свою принципиальность показывать. Надо быстрее вернуться в отдел и узнать, нет ли новостей.

Новостей не было. Они с Ивановым и всей группой навестили Санька Тролева, но и тот ничего нового им не сказал.

Только тревоги от этого визита прибавилось. Тролев всегда подспудно раздражал Дениса. Он даже не мог объяснить, чем именно.

А тут ещё Митька странные разговоры про Персию завёл. Почему-то стало совсем тревожно, и по вискам опять ударила проклятая мигрень. Денис чуть не сорвался на Тролева, а это было бы совсем не профессионально. Поэтому и заспешил прочь из его квартиры. Следом за ним вышел Иванов, а дальше и остальные ребята потянулись.

На улице были уже ранние сумерки. Денис стоял, глядя в синеющее небо. К вечеру подморозило, и под сапогами хрустко скрипел снег. После тёплой, даже душной квартиры Дениса пробрал озноб. Он непроизвольно повёл плечами, пытаясь согреться, сунул руку в карман за своими верными папиросами и тут же наткнулся пальцами на инородный предмет, которого там не должно было быть. Но который, как сейчас вдруг понял Денис, он очень рассчитывал там обнаружить.

Он воровато огляделся, наткнулся на внимательный взгляд Иванова и чуть наклонил голову, словно говоря: «Да, оно есть».

Иванов тоже кивнул и повернулся к остальной группе:

– Мы с товарищем Ожаровым ещё в пару мест заглянем, а вы давайте дальше. До темноты ещё успеете пару улиц обойти. Надежды мало, но она есть.

Ребята спорить не стали. Да и чего спорить? Вот и старший уполномоченный рядом стоит, привычно постукивая по ногтю большого пальца неизменной папиросиной. Со следователем не спорит. А значит, со словами москвича согласен. Только Петрович цепко оглядел их обоих, но, кажется, осмотром остался доволен.

Денис и Иванов дождались, пока все отойдут подальше, растворяясь в морозном сизом воздухе, и, не сговариваясь, быстро, почти бегом бросились за угол дома, в небольшой тихий проулок. Денис выдернул из кармана сложенный вчетверо плотный лист бумаги, от нетерпения и непонятного волнения пальцы чуть подрагивали.

В неверном тусклом свете заходящего солнца они с Ивановым склонились над листом. Ровные витиеватые буквы сложились в несколько коротких фраз: «Старый молокозавод. Десять вечера. Будь один».

Вдруг Денис краем глаза уловил какую-то тень, неслышно скользнувшую к ним от соседнего дома. Он быстро сунул письмо в карман и резко развернулся, направив на стоящего перед ним человека пистолет.

– Тише, тише, товарищ милиционер! – Высокий плотный мужчина, чем-то неуловимо похожий на медведя, был Денису незнаком, но пистолета почему-то не испугался, стоял спокойно, даже довольно добродушно улыбался, словно в руке у Дениса было не боевое оружие, а детская игрушка.

Дениса тут же оттёр в стону Иванов, встав между ним и незнакомцем. Последнему он коротко пожал руку, а Денису деловито бросил через плечо:

– Убери оружие, Ожаров. Это друг. Он принёс новости. Давайте отойдём куда-нибудь, где можно поговорить.

Денис, поколебавшись пару мгновений, убрал пистолет в кобуру.

– Пойдёмте, господа-товарищи, туточки рядом домик один есть. Там тепло, светло и поговорить нам никто не помешает. Да и перекусим заодно, чем бог послал. – Незнакомец сделал приглашающий жест куда-то в сторону.

Денис проследил за рукой незнакомца и усмехнулся:

– Бога нет.

Тот покладисто улыбнулся и кивнул:

– Ну, нет так нет. Товарищу начальнику оно, конечно, виднее. Да и верно люди говорят: «На бога надейся, а сам не плошай»!

И вдруг сделал резкое движение куда-то в сторону, словно подсекая рыбу, и тут же в его медвежьих объятиях забилась тщедушная, в сравнении с его богатырскими плечами, знакомая Денису фигура. На этот раз улыбнулся Денис и повернулся к Иванову:

– Скажи своему другу, пусть выпустит Кильку. А то, не дай бог, раздавит. А он, мне думается, тоже с новостями.

Незнакомец ослабил хватку, и Килька, шипящий себе под нос довольно виртуозные проклятия, шлёпнулся в сугроб, оскользнувшись на раскатанной до льда тропинке.

Незнакомец меж тем усмехнулся себе в усы и негромко сказал Денису:

– Бога нет, товарищ милиционер.

И, больше не говоря ни слова, зашагал вглубь переулка, стараясь держаться тёмной стороны улицы.

Денис, Иванов и всё ещё матерящийся Килька споро двинулись за ним. Шли они недолго. Незнакомец свернул пару раз и остановился возле невысокого и неприметного дома.

Денис огляделся по сторонам. Этот проулок он знал, тут жили обычные люди, мелкие служащие и мастеровые, выходцы из деревень, никак не связанные с криминалом. Хаз и малин тут не было точно. И вообще, район этот считался спокойным, тихим, беспроблемным. Почти возле каждого дома был небольшой огородик, дань прежней крестьянской жизни, а летом в пыли возле ворот копошились куры и ребятишки.

Незнакомец тем временем отпер ворота и махнул рукой им всем:

– Заходите, гости дорогие, есть нам о чём поговорить.

Первым в ворота зашёл Иванов, следом за ним ужом скользнул Килька. Денис ещё раз осторожно и быстро огляделся: никого рядом не было. Он молча кивнул ожидающему незнакомцу и тоже вошёл во двор дома.