Дело N-ского Потрошителя

Глава 22

Сергей был растерян, впервые за… Он даже не помнил, за сколько лет впервые. Чувство было давно забытое и от этого ещё более неприятное. Оно выбивало из колеи, деморализовало, заставляло чувствовать себя проигравшим. И от этого Сергей терялся ещё больше.

Если не взять себя в руки немедленно, то он окончательно потеряет контроль над ситуацией. А вот этого допустить было никак нельзя. Растерянность можно было прогнать злостью. Это, конечно, тоже не конструктивно, но в данной ситуации гораздо полезнее.

И Сергей нарочно вспоминал все неприятные моменты, чтобы вместо желеобразной растерянности, очень похожей на медузу, вызвать острую полыхающую злость.

Разозлиться получилось. На себя, на Ожарова, который вздумал играть в «секретки», на вечно путающегося под ногами Никифорова, на Тролева с его пушистыми девчачьими ресницами, даже на Настю Окуневу, которая так глупо подставилась и спутала Сергею все планы.

Но теперь появилась новая проблема – надо было выпустить пар. Один товарищ с Востока, с которым Сергей был знаком давным-давно, можно сказать – сто лет, предлагал в такой ситуации разбивать голыми руками кирпичи, но этот метод сейчас не совсем подходил. Аристотель и современные советские авторы Ильф и Петров советовали освободиться от эмоций при помощи крика. Но и эта метода не монтировалась с повышенной слышимостью в номерах N-ской гостиницы. Трудно будет объяснить администратору, зачем важный гость из столицы крушит номер, вопя при этом во всё горло.

Всю дорогу от редакции «Правды N-ска» до УГРО, потом в течение вялого разговора с Тролевым и всю последующую поездку до своей гостиницы Сергей перебирал в голове способы и методы привести своё душевное и эмоциональное состояние в порядок. Их было не слишком много: медитация, порция хорошего коньяка или несколько интенсивных физических упражнений. Можно было бы ещё найти профессионалку и скинуть напряжение с ней, но тут вам не Франция, и вообще – не прогнившая буржуазная Европа.

Как говаривал один его знакомец из Наркомата просвещения: «Тут вам не здесь!» В Советской России даже жрицы любви политически грамотные или и вовсе – комсомолки. Верные последовательницы Коллонтай и её «стакана воды». А вот любовь, пусть даже и свободная, требовала не столько материальных затрат, сколько психологических. А для этого сейчас у Сергея не было ни сил, ни времени, ни, по чести сказать, желания.

Он повернул ключ в замочной скважине и замер на пороге, чувствуя, как в одно мгновение испарились и злость, и усталость. Подобравшись, как зверь перед прыжком, чутко повёл носом, пытаясь по запаху определить, ушёл ли незваный гость из его номера или всё ещё там. А что неизвестный чужак заходил в его временное пристанище, сомнений у Сергея не было. И был он не из ведомства Никифорова, те пахли иначе.

Судя по всему, номер был сейчас пуст. Но Сергей переступил порог с осторожностью и аккуратно прикрыл за собой дверь. Свет он зажёг не сразу. В темноте острее чувствовалась аура незваного гостя. И вообще, зрение чаще мешало, чем помогало. Не зря же у следаков всех времён и народов стала расхожей фраза: «Врёт как очевидец». Глаза могут обмануть, его звериное чутьё – никогда.

Чужак был явно ему знаком – так же пахло от той нитки, найденной Ожаровым на месте преступления; этот запах часто преследовал Сергея в последние дни, но кому он точно принадлежит – было непонятно. Хитрый противник запутывал следы, словно наводя морок, накидывая тонкую невесомую паутину, которая мешала увидеть картину целиком, скрывала очень важную часть мозаики. Но сегодня к запаху добавились привкус железа и еле уловимый аромат спелых яблок. У Сергея на мгновение спазмом скрутило горло. Настя…

Он быстро нашарил на стене выключатель, и в номере вспыхнул яркий электрический свет. И взгляд сразу упал на небольшой туалетный столик, стоящий возле окна. На нём желтел в свете люстры сложенный вдвое лист бумаги.

Сергей быстро шагнул к столику, достал из кармана золотой паркер и аккуратно, не касаясь бумаги пальцами, развернул лист.

Всё те же ровные строки с витиеватыми росчерками в конце слов, что и на фотографии Насти, полученной Санькой Тролевым.

«Скоро встретимся. Ты готов потерять всё, что имеешь?»

Сергей не удивился, он ждал этого послания. Более того, он был уверен, что и Ожаров получил нечто подобное, только ему об этом не сказал. Не зря же старший оперуполномоченный так странно вёл себя в редакции. Возможно, не только Ожаров, но и Никифоров получил свои несколько строк от злодея. Хотя в этом Сергей и сомневался. Никифорова Потрошитель, скорее всего, постарается из игры вывести ещё до её начала, не интересен тот ему. Хотя бы потому, что Никифоров не интересен самому Сергею. В отличие от Насти и Ожарова.

Аккуратно достав из дорожного саквояжа пинцет и несколько конвертов из плотной бумаги, в какие обычно кладут улики по делу, Сергей склонился над письмом. Подцепил послание и, не прикасаясь к нему, упаковал. Конечно, сомнительно, что на бумаге остались отпечатки пальцев, а если таковые там и найдутся, то вряд ли совпадут хоть с одним образцом, имеющимся в картотеке N-ского угрозыска, но порядок есть порядок. И пренебрегать никакими мелочами в таком важном деле нельзя.

Сергей в задумчивости опустился в гостиничное кресло и вдруг понял, что упаднические настроения ушли окончательно. Нет, война не проиграна, впереди решающее сражение.

Да, у противника довольно удачный расклад на руках. Да, Сергей опростоволосился, и его главный козырь бездарно скинут, но это точно не поражение. Очень жаль Настю, но Сергей надеялся, что и её жизнь удастся отыграть. А если нет… Что же. На войне как на войне, есть потери, с которыми приходится мириться, и смерть девушки Насти с кукольными ресницами и богатой косой не должна будет выбить его из колеи и помешать закончить свою миссию.

А вот что Ожаров, кажется, перестал ему доверять – это плохо. На него Сергей рассчитывал. Пожалуй, следует с ним поговорить откровенно, насколько это возможно в данной ситуации.

Сергей в задумчивости побарабанил пальцами по полированной столешнице. Потом глянул на часы. Стрелки показывали пять утра. Имеет ли смысл ложиться спать? Пожалуй, что и нет. Холодный душ, горячий кофе, и он снова человек. Сергей усмехнулся. Да, человек.

Ровно без пяти минут девять Сергей вошёл в кабинет, который занимала опергруппа Ожарова. Сам Ожаров был на месте, осунувшийся, с тёмными полукружьями под глазами, по которым Сергей сделал вывод, что тот опять спал здесь, в кабинете. Да и не спал, скорее всего, а мучился те несколько часов, что прошли с их последней встречи. В кабинете витал запах табачного дыма и металлически пахло чифиром. Да, каждый боролся с усталостью как мог.

Ожаров глянул на возмутительно бодрого Сергея с нескрываемым раздражением и тут же отвернулся. А через пару секунд и вовсе поднялся и двинулся к выходу. Такой расклад Сергея не устраивал. Он заступил Ожарову дорогу и решительно сказал:

– Нам надо поговорить. Немедленно.

– Говорить некогда. Надо Окуневу спасать. – Ожаров глядел куда-то мимо Сергея, явно не желая встречаться с ним взглядом.

Сергей усмехнулся:

– Пока Потрошитель о себе не даст знать, ты её не найдёшь.

И тут Ожаров посмотрел Сергею в глаза твёрдо и холодно, в голосе звенел металл и скрытая ярость:

– А ты знаешь, что Он даст о себе знать?

Сергей взгляд выдержал, сам погасил улыбку и ответил с той же сталью в голосе:

– Могу предположить. А вот в том, с кем пойду с ним на встречу, хочу быть уверенным до конца. Думаю, и ты тоже.

Чем бы закончилась эта дуэль взглядов – неизвестно. Ни тот, ни другой глаз отводить не собирались, но тут открылась дверь, и в кабинет буквально ворвались Митька с Владленом, степенно вошёл Петрович и последним появился Егор.

Окинув взглядом Сергея и Ожарова, Петрович чуть усмехнулся и буркнул себе под нос:

– Что-то грозой пахнет. Охолоньте мальца. Оба.

И Сергею стало стыдно: ну чего он и правда, как гимназист какой, силой воли с Ожаровым взялся мериться?

У Ожарова тоже чуть опустились плечи и расслабилась спина. Он быстро оглядел встревоженные лица товарищей и вздохнул. Сказать группе ему было нечего.

Петрович сердито нахмурился и скомандовал:

– Так. Киснуть некогда. Мы сейчас обойдём все близлежащие дома и опросим в первую очередь дворников и жителей тех квартир, у кого окна на милицию выходят. А потом и остальных.

Ожаров с благодарностью глянул на старого оперативника. Сергей одобрительно кивнул. Лишним это точно не будет. Мало ли чего всплывёт в памяти обывателей, если их правильно спросить. Да и людей надо делом занять. От свободного времени всякие глупые и ненужные мысли в голову лезут.

– Сейчас Никифорову позвоню, он обещал ещё людей дать, – взялся за телефон Ожаров.

– Дело. Чем больше народу, тем больше квартир охватим. А у Никифорова дельные парни служат. Цепкие и въедливые. От них ничего не укроется.

Владлен и Митька, явно взбодрившиеся от предстоящего дела, поспешно натягивали только что снятые пальто и шапки. Никогда ещё Сергей не видел, чтобы люди так радовались рутинной и нудной работе. Но он их понимал: лучше ходить по квартирам, чем сидеть сложа руки и накручивать себя от бессилия и невозможности помочь.

Минут через пять они остались с Ожаровым в кабинете вдвоём. Сергей встал со стула, кашлянул, прочищая горло и не давая повиснуть тягостному молчанию, которое бывает очень тяжело разрушить, и спокойно спросил:

– Товарищ Ожаров, ты наверняка ещё и не завтракал? Пойдём-ка в буфет, чаю попьём. Может быть, и пирожков с капустой раздобудем!

Ожаров молча поднялся и первым двинулся к двери.

В буфете народу было немного. Что было и не удивительно. Те, кто успел поесть дома, ещё не проголодались, а те, кто завтракал на службе, уже закончили трапезничать.

Но, несмотря на богатый выбор столиков, за которые можно было присесть, Сергей и Ожаров, не сговариваясь, двинулись в самый центр зала. Хотя оба предпочитали обычно садиться спиной к стене. Привычка – вторая натура. Всегда же спокойнее, когда знаешь, что тыл у тебя защищён и никто незамеченным не подойдёт. Но не сегодня. Сегодня они держались подальше от стен, у которых, как известно, тоже есть уши.

Пирожков в буфете не нашлось, так что взяли по вчерашней булочке и по стакану тёплого цикориевого кофе.

Ожаров отхлебнул сладкой бурды и вопросительно глянул на Сергея:

– Ну, чего ты хотел мне сказать?

Сергей пить странную мутноватую жидкость не стал, только понюхал, брезгливо сморщил нос и отставил стакан подальше. Помолчал и начал негромко говорить, время от времени поглядывая на Ожарова, проверяя произведённый эффект от своего рассказа.

– Это было больше десяти лет назад. В Париже. В командировку послали по важному правительственному делу. Суть командировки рассказывать не буду, тем более к моему рассказу она имеет весьма отдалённое касательство. Впечатлений у меня было – море. – Сергей улыбнулся, вспоминая то славное время. – Сам понимаешь, первый раз за границей. Всё новое, всё – интересно. Кругом девицы в модных нарядах, улыбаются, бегают, каблучками цокают, щебечут как канарейки… И представляешь, на третий день в гостинице, где мы остановились, убили горничную. Зарезали. Вернее, закололи. Милая была девчушка, такая – с талией и ресницами, а сверху – кудряшки золотистые. Был со мной один товарищ почти из местных, ну как почти – француз, но не парижанин. Уже в годах дядька. Колоритный субъект, я тебе скажу. Служил следователем в провинциальном городишке, названия которого я не запомнил. Так вот, он, как про горничную услыхал, побелел как стена и к агенту, что на место преступления прибыл, бросился. Тот его знакомый оказался. Насколько я мог понять, очень моего товарища взволновало убийство девушки. Причём спрашивал он про орудие убийства и – почему-то – про какую-то красную косынку. Я был удивлён и заинтригован.

Сергей бросил взгляд на Ожарова: тот слушал внимательно, но явно не понимал, к чему Сергей про Париж и горничную с талией рассказывает, хотя нетерпения пока не выказывал.

– Не видел я товарища до самого вечера, а когда тот явился, то был смурной и задумчивый. Лезть к человеку в душу мне не хотелось, но любопытство разбирало. Есть у меня такой грех – очень я по жизни любопытный. – Сергей усмехнулся и качнул головой, словно сам себя за своё любопытство осуждая. – Но товарищу и самому выговориться хотелось. Помялся он несколько минут, походил бесцельно по комнате и позвал меня в местное бистро. Заказал целую бутылку дешёвого коньяка и после третьей рюмки рассказал мне очень страшную историю.

Тут Сергей улыбаться перестал, построжел лицом и говорить начал сухо, отрывисто, словно криминальную сводку читал:

– В самом начале века, когда он только начинал служить в полиции и был счастливо женат всего полгода, в их маленьком городке произошла целая вереница убийств молодых женщин. Все как одна – натуральные блондинки, не старше двадцати пяти лет, в красных платках или с красной лентой в волосах.

Сергей снова быстро глянул на Ожарова: тот слушал теперь не просто внимательно – он весь подался вперёд, впился ему в лицо потемневшим внимательным взглядом, словно боялся упустить хоть слово из его рассказа.

– Последней жертвой злодея стала жена моего товарища. Двадцатилетняя Мадлен, – на имени голос Сергея дрогнул, словно у него на мгновение перехватило горло, словно он говорил не про чужую, совершенно незнакомую ему женщину, а про кого-то близкого и родного, но он тут же взял себя в руки и продолжил дальше всё тем же сухим и деловым тоном: – Вскоре после её убийства злодея взяли. Нашли в его каморке вещи убитых, его вещи, испачканные в крови. Да и на ботинках кровь обнаружили. В целом по совокупности улик его вина была полностью доказана. Да он её и не отрицал. Провели медицинское освидетельствование, врачи подписали документ о его вменяемости. Но это было сделано под давлением общественности. Если бы его оставили в живых – было бы не избежать народных волнений. А на самом деле о вменяемости, со слов товарища, говорить было сложно. Тот беспрестанно смеялся и корчил рожи. А когда его привели в участок и бравые полицейские не сдержались и поговорили с ним «по душам», только вжимал голову в плечи и бормотал: «Я не виноват, они сами. Зачем красное…» Приговорили злодея к гильотине. Приговор привели в исполнение. Мой товарищ присутствовал при казни и был уверен в смерти преступника.

На несколько секунд за столом повисло молчание, а потом Сергей закончил рассказ обыденно и спокойно, даже с лёгкой усмешкой:

– Товарищ услышал о заколотой горничной, молодой блондинке, и увидел в этом параллель с убийством жены. Орудие убийства тогда они не нашли, но товарищ мне рассказал, что если судить по форме и глубине раневых каналов, то это был стилет с трёхгранным клинком длиной примерно десять-двенадцать дюймов. Но горничную убили простой тюремной заточкой, а после и убийцу нашли. Её бывшего любовника. Заколол из ревности. Я тогда, по правде сказать, не очень ему поверил. Вернее, не так – поверил, но решил, что он сгущает краски. Маленький заштатный городишко – и громкое убийство, про которое, как ни странно, я даже не слышал. Хотя всегда следил за интересными криминальными новостями, даже заграничными, даже старыми. Потом, правда, нашёл в одной из провинциальных газет репортаж об этом деле. Но газетёнка была из числа бульварных, которым верить – себя не уважать, а столичные издания того времени отделались лишь упоминанием в криминальной хронике, все первые страницы были отданы Парижской Всемирной выставке.

– Интересно. – Ожаров откинулся на спинку стула и достал свои неизменные папиросы. Покосился на плакат над стойкой буфета, запрещающий курить, и сунул бумажную пачку обратно в карман. – Но ты говоришь, это было хрен знает сколько лет назад и преступника нашли и покарали.

Сергей кивнул:

– Да, со слов моего товарища. Я потом вернулся в Россию и почти забыл об этом происшествии, когда оно неожиданно напомнило о себе. Совершенно случайно, роясь в архиве по другому делу, я вдруг наткнулся на знакомое имя. Да, в той заметке, что я разыскал в той газетёнке, называлось имя преступника, а у меня – очень хорошая память. Я, пользуясь служебным положением, прихватил папку домой. Я же говорил уже тебе про своё неуёмное любопытство? А тут такое совпадение, почти как в романе. Кстати, судьба того человека тоже напоминала роман. Каким любят потчевать невзыскательную публику ушлые издатели.

Дальше Сергей рассказывал вольно, как будто и в самом деле пересказывал сюжет занимательной книжонки, прочитанной недавно и вот теперь почему-то пришедшей на ум:

– Оказывается он жил какое-то время в России. Видимо, он следовал по стопам Наполеона и так же, как Корсиканец, попытал счастья вступить в Российскую армию. И ему, в отличие от Наполеона, это удалось. Он принял участие в Российской интервенции в Персию. Более того, вывез оттуда пятнадцатилетнюю девушку. А в полицейских архивах он упоминается в связи с жестоким обращением со своей сожительницей. Той самой персиянкой. Потом он исчез с горизонта русской полиции, а его гражданская жена осталась тут. В деле упоминалось о рождении ребёнка мужского пола и смерти молодой женщины родами. Мальчика отдали в приют для младенцев. Дальнейшая судьба его неизвестна. Как казнённый в начале века преступник оказался в России вполне себе живым и здоровым… Хотя… Товарищ тогда говорил, что казнённый злодей был из чужаков, пришлый. Никто его не знал, а личность установили по рабочей книжке, найденной в его вещах. Но его ли это была книжка? И его ли вещи? Я почитал, подивился удивительному хитросплетению судеб и жизней и практически на следующий день почти забыл о старом архивном деле, от которого в душе почему-то остались маета и смутное беспокойство.

Сергей опять замолчал, но в этот раз специально выдерживая паузу. На задворках сознания даже мелькнула ироничная мысль: «Любишь ты, братец, театральные эффекты!» Мысленно согласившись с самим собой, он бросил взгляд на внимательное лицо Ожарова и закончил:

– А через день я узнал об N-ском Потрошителе. По какому-то наитию я бросился проверять книги детских приютов и узнал, что следы мальчика ведут именно в тот самый приют…

Ожаров прищурился:

– Но Митька видел взрослого человека…

– Но зачем тот человек приходил в приют? Не за сыном ли? И ещё одно странное совпадение. Стилет – тот же. У меня сохранился рисунок того лезвия, сделанный моим товарищем по памяти. Оно в точности совпадает с раневыми каналами от орудия убийства женщин в N-ске. – Сергей чувствовал – ледяная стена отчуждения дала трещину, но Ожаров явно не знает, верить ему или нет.

Сергей решительно взял стакан с уже полностью остывшей цикориевой бурдой, лихо взболтал и одним глотком выпил сладкую и почему-то пахнущую селёдкой жидкость.

Ожаров в задумчивости побарабанил по столу пальцами, поморщившись, потёр висок и с сомнением проговорил:

– Сказочка занимательная. Но я пока не очень понимаю, каким боком всё это нам может помочь…

– Я объяснил, почему так заинтересовался этим делом. И почему связываю приёмник-распределитель и злодея. Раньше не рассказал, потому что действительно очень уж смахивает на авантюрный роман. Но тут появились странные письма. – Сергей заметил, как вздрогнул Ожаров при слове «письма».

Он решительно сунул руку в нагрудный карман, вынул оттуда конверт с посланием и аккуратно положил перед Ожаровым:

– Я сам к нему не прикасался. Можешь прочитать, а потом отнесём Игнатьеву, пусть проверит на отпечатки пальцев. Хотя… Скорее всего, там нет не только моих, но и вообще никаких пальчиков.

Ожаров молча достал из конверта записку Потрошителя, прочитал, усмехнулся и пытливо заглянул в лицо Сергею:

– Я сначала решил, что Окунева тебе дорога по-особому. Но ведь это не так?

– Да, это не так, – взгляд Сергей выдержал.

– Ты ведь хотел сделать из неё подсадную утку? – голос Ожарова стал почти вкрадчивым.

– Да, – Сергей твёрдо смотрел в глаза Ожарову.

Тот сморщился, как от зубной боли. Сергей заметил, как непроизвольно ладони Ожарова сжались в кулаки. Глаза его потемнели, и в них полыхнул недобрый огонь.

– У тебя получилось. Козёл ты, следователь Иванов. Дал бы я тебе в морду, но ты прав – сейчас не до разборок. Молись, если веришь во что, чтобы мы её нашли. Живой.

Перед последним словом кадык на шее Ожарова спазматически дёрнулся. Ожаров помолчал немного, вынул из кармана сложенный лист бумаги и небрежно бросил перед Сергеем.

– А морду я тебе всё равно набью, позже, – сухо и спокойно резюмировал он, наблюдая, как Сергей быстро пробегает глазами ровные витиеватые строки послания.

Сергей спорить и оправдываться не стал. Молча поднялся и кивнул тоже вставшему из-за стола Ожарову. Да и зачем говорить? Надо действовать. Как – пока не очень понятно. Следовало дождаться следующего хода Потрошителя. А что он не заставит себя ждать, сомневаться не приходилось.

Глава 23

Охотник знал: его главная цель – найти и убить Зверя. Избавить мир от чудовища. И эта благая цель оправдывала любые средства. Из памяти немного выветрилось, в чём именно виноват Зверь. Впрочем, разве это важно? Зверь не должен жить именно потому, что он – Зверь. Этого достаточно.

Иногда Охотнику снились сны, в которых была Она, Женщина, Та, Что Нужна Ему. И тогда Охотник понимал: Зверь виноват в том, что отнял Её. Отнял тогда, очень давно, и отнимал снова и снова. Раз за разом.

Перед глазами вскипала алая пелена ярости, и Охотник брал в руки Стилет. И поил его кровью, и пил сам. И ждал Волка. Это была Цель, и это было хорошо.

За триста лет он сменил несколько тел. Всё-таки хорошо, что его сыновья оказались плодовиты, как кролики. Правда, не каждый их отпрыск подходил для вместилища. К сожалению, сыновья и их потомки были не только плодовиты, но и беспросветно тупы и примитивны, не было в них той божественной искры, которая была нужна для его перерождения. Поэтому каждый раз приходилось побегать, прежде чем найдёшь подходящий сосуд.

***

Санёк метался по своей крохотной комнатёнке, как тигр по клетке. Видел он такого в зверинце, ещё когда в детдоме был и их всей группой возили в зоопарк в Москву. Это было давно, но Санёк на всю жизнь запомнил красавца в роскошной рыже-чёрной полосатой шубе. Помнил, как под ухоженным мехом перекатывались упругие канаты мышц, как яростно хлестал по бокам длинный сильный хвост. А вот чем зверь был недоволен, Санёк не помнил. Или совсем не знал.

Вот таким тигром он себя сейчас и представлял. Правда, без хвоста и не с такими стальными мускулами, ну, может, и не таким красавцем, но определённо зверя он того понимал. Ужасно находиться в тесной клетке, когда неуёмная натура требует действия.

Ну не может он спокойно в тепле и светлоте сидеть, когда Настя там где-то в неизвестности. Ей наверняка требуется помощь. А он, Санёк, даже не знает, что предприняли доблестные органы для её спасения. А у него идей в голове – громадьё!

Например, надо взять вещь какую-нибудь Настину, дать понюхать служебным собакам и обходить все дома. Собаки учуют и начнут лаять. Это так, навскидку.

Можно собрать всех жителей N-ска на площади и объявить о пропаже девушки. Советский народ отзывчивый, непременно поможет.

Эх, жаль, нет такого приборчика, который бы людей искал. Подносишь его к двери или стене, например, а он пищать начинает, если там живой кто. Или вообще – стены как рентгеновским лучом просвечивает. В будущем изобретут непременно! Санёк в этом не сомневался. Легче и лучше в будущем будет жить.

А пока нет таких приборов, Санёк сам готов был весь город прочесать, лишь бы Настю найти. Она ведь товарищ. Хоть и женского пола. И неважно, что Настя красавица и умница, он бы и страхолюдину пошёл спасть. Хотя красивую как-то жальче. Да и спасать немного интереснее.

От нервного напряжения Санёк даже уснуть не мог, хотя от бессонной ночи голова стала гулкой и тяжёлой, а перед глазами прыгали серые мушки.

Ближе к обеду к нему ввалилась полным составом вся опергруппа, работающая по этому делу. Даже Иванов и Ожаров явились, немного позже, правда, чем все остальные, и наособицу как-то.

Санёк в первый момент обрадовался – хоть какие-нибудь свежие новости узнает! – а потом испугался.

– Вы чего все тут собрались? – напустился он на оперативников. – А если Потрошитель вас тут увидит?! На связь не выйдет же тогда!

Иванов вальяжно уселся на единственный приличный стул в комнате, перед этим брезгливо скинув с него носки Санька, и спокойно ответил:

– Так он и не делал же из своего сообщения секрета, верно? Я так понял, он известности жаждет. И точно не будет против, если его послания прочитает как можно больше народу. А передать он их сможет незаметно, даже если тут у вас даже всё НКВД N-ска соберётся.

– Тогда идите Настю ищите, – не успокаивался Санёк. – Чего зря у меня рассиживаться?

Сказал – и сам от своих слов расстроился: а ну как и правда сейчас уйдут и ничего ему не расскажут?! Хоть бы намекнули, что ли.

Иванов насмешливо ухмыльнулся, но не зло, а так, по-дружески.

– Не переживайте, Александр, сейчас уйдём. Только погреемся немного у вас. Просто рядом были, а на улице не май месяц всё-таки.

Настроение у всех было похоронное, только у Митьки почему-то мелькнула на губах лёгкая задумчивая улыбка. Заметив, что Санёк на него смотрит, тот смущённо отвёл глаза и буркнул себе под нос, словно оправдываясь за свою неуместную мечтательность:

– Я про Персию подумал почему-то… Там всегда тепло…

От своих слов Митька смутился ещё больше, а заметив, что все теперь на него смотрят, покраснел густым смуглым румянцем.

Иванов встал со стула, одобрительно хлопнул его по плечу и бросил словно невзначай, явно пытаясь помочь замять неловкую ситуацию:

– Персия – это здорово! И девушки там красивые.

Митька благодарно улыбнулся и кивнул:

– Мне кажется иногда, что я там был… Или мне кто-то рассказывал словно…

Ожаров быстро глянул на Митьку, нервно дёрнул ртом и поднялся:

– Ладно, ребята. Идти надо.

Он вышел за дверь, что-то негромко сказал дежурившим в соседней комнате милиционерам и снова заглянул в комнату. Тяжело оглядел Санька с ног до головы и бросил сквозь сцепленные зубы:

– Не вздумай, Тролев, уйти куда. Нам с тобой возиться некогда.

Санёк возмущённо вскочил:

– Да я!..

– Да ты уже лыжи смазал, – холодно процедил Ожаров, – знаю я вас… газетчиков.

Он круто развернулся на стоптанных каблуках и вышел из квартиры, громко хлопнув входной дверью.

Иванов опять усмехнулся, пожал дружески Саньку руку и вышел вслед за старшим оперуполномоченным. Потом и остальные потянулись к выходу.

А Санёк от досады сплюнул на пол и тут же раздражённо размазал плевок ногой в шерстяном носке. Вот ведь! И не узнал ничего, и на грубость нарвался. Недолго Ожаров был добрым, всё-таки натура у старшего оперуполномоченного очень даже вреднючая.

Заняться было абсолютно нечем. Санёк ещё пометался по комнате, уселся за стол, достал из ящика недописанную статью и попытался сосредоточиться на тексте. Но через минут пять понял, что не в состоянии прочитать и понять собственные же мысли. Он в раздражении отбросил листы и сломанный карандаш и пошёл на кухню. Хоть чаю выпить – всё время сколько-то пройдёт.

На коммунальной кухне было тихо и пусто. Пахло керосином и горелым молоком. На столе стояла красная в белых горохах соседская сахарница. Санёк огляделся по сторонам, приподнял крышечку и, быстро облизав указательный палец, сунул его в сахарницу. И тут же отскочил, словно это не он только что лакомился чужими припасами.

На языке быстро таяли сладкие кристаллики, и настроение чуть-чуть улучшилось. Не от сладкого, он же не ребёнок уже, а просто само по себе. Обязательно что-нибудь произойдёт, что сдвинет дело с мёртвой точки. И Настя найдётся. И злодея они поймают. А Санёк напишет целый цикл статей. И Иванов возьмёт его с собой в Москву. Потому что поймёт, что Санёк – дельный товарищ. И вообще талантливый репортёр. И даже немного писатель, как Максим Горький. Или лучше – Зощенко! Его фельетонами Санёк зачитывался и восхищался от души.

Насвистывая себе под нос «Чижика-пыжика», Санёк набрал в мятый жестяной чайник воды из-под крана и собрался было уже его взгромоздить на примус, когда заметил на кухонном подоконнике сложенный треугольником лист бумаги. Взяться ему там было неоткуда. Хотя…

Может, это Катька-соседка оставила. Они с подружками друг другу записки писали и такими треугольниками складывали. А всем говорили, что им кавалеры пишут. Но Санёк-то знал правду. Его Катька посвятила в эту тайну, даже советовалась, как лучше написать, чтобы у подруг сомнений не было, что писал парень, а не сама Катька.

Он боком пробрался к окошку, сам себя уговаривая, что не стоит надеяться на что-то важное. Это всё глупость и пустое. Но сердце всё равно отчаянно колотилось где-то у самого горла, норовя выскочить наружу. Подрагивающими от волнения пальцами Санёк подцепил бумажный треугольник, воровато оглянулся через плечо и быстро сунул его в карман. В комнате прочитает, где никто видеть не будет. Санёк почти бегом бросился из кухни, позабыв и про чайник, и про недавнюю тоску.

В комнате он быстро накинул тяжёлый крючок и поспешно развернул послание. Первое, что бросилось ему в глаза, – уже знакомый витиеватый почерк.

«Мой дорогой летописец, ты же позволишь мне тебя так называть? Пора переходить к основному действию. Жду тебя в усадьбе графа Мельницкого. Сегодня, ровно в полночь. Смотри, не опаздывай!

P.S. Не стоит звать наших друзей из внутренних органов. Им я вышлю особое приглашение. А нам с тобой есть о чём поболтать наедине, без свидетелей. Настоятельно советую прислушаться к этой моей просьбе, если хочешь, чтобы все участники действа были живы до конца представления».

Ладони враз стали холодными и липкими. Неужели кто-то из его недавних гостей письмо подложил? Санёк присел на кровать и сжал виски, пытаясь утихомирить вихрь мыслей. Митька так странно улыбался. Настя пропала, а он глупость про Персию лепечет. Или Иванов… В голове сами собой всплыли старые подозрения. Санёк мотнул головой, пытаясь отогнать крамольные мысли. Нельзя же милиционеров подозревать! Неправильно это! Но проклятые подозрения пустили в мозгу сильные корни и уже дали обильные всходы.

Санёк шумно выдохнул и вдруг понял, что не дышал, пока читал письмо Потрошителя, который сегодня был очень многословен.

Он вскочил и вновь закружил по комнате. Надо было что-то делать. Что он пойдёт на встречу – тут даже вопросов не возникало. Конечно, пойдёт. Побежит! Но…

Санёк встал как вкопанный посередине комнаты. Он пойдёт один? А как же Ожаров и Иванов? Им он ничего не скажет?

Санёк вспомнил искривлённые в презрительной гримасе губы и злой прищур Ожарова. Нет, ему точно ничего говорить не стоит. А вот Иванову… Он же всегда его поддерживал, даже заступался перед Ожаровым. Обещал раскрыть подробности дела только Саньку и никому больше. Да и возлагал Санёк надежды на московского следователя. И если уж быть честным с собой до конца, то жутковато идти одному ночью за город, в бывшую графскую усадьбу. Но подозрения заколосились и расцвели махровым цветом. Нет, он никому и ничего не скажет. Верить никому нельзя. Только себе.

Кстати, усадьба не была заброшена, в отличие от многих подобных ей барских хором. В самом доме сейчас были склады льнокомбината и вроде даже какие-то цеха. Выбраковка и сортировка, если Санёк правильно запомнил названия. Он пару лет назад делал репортаж о доблестных красных ткачах и прядильщиках. Там ещё куча каких-то профессий было, все их Санёк сейчас уже и вспомнить не мог. Мотальщицы, вроде… Наладчики…

Санёк тряхнул головой и сам себя обругал матом. Всякая чушь в голову лезет. При чём тут вообще какие-то мотальщицы? Главное, что графская усадьба не заброшена, там есть люди. Даже ночью должны быть сторожа. Как Потрошитель там прячет Настю?! Хотя, с другой стороны, раз там есть люди, значит, здание отапливается. Значит, есть надежда, что Настя до сих пор жива и не замёрзла в каком-нибудь полуразрушенном доме в подвале.

Вдруг в дверь кто-то толкнулся из коридора. Санёк вздрогнул и поспешно сунул в карман письмо Потрошителя.

– Эй! Ты чего заперся?! – В дверь пару раз стукнули кулаком. – У тебя всё в порядке?

Санёк затравленно огляделся, потом взлохматил себе волосы, быстро смял покрывало на кровати, рывком расстегнул несколько пуговиц на рубахе. И только после этого шагнул к двери и поспешно откинул крючок.

– Задремал я… Так-то я всю ночь неспавши, – недовольно буркнул он, потёр кулаком глаза, зевнул для правдоподобия и укоризненно уставился на своих то ли охранников, то ли тюремщиков. – А вы чего хотели-то?

Один из милиционеров заглянул в комнату, подозрительно оглядел её, Саньку даже показалось, что у того, как у служебной собаки, нос чутко дрожал, улавливая все возможные запахи. Потом милиционер перевёл хмурый взгляд на Санька и равнодушно бросил:

– Не запирайся больше. Не положено.

Санёк возмущённо шмыгнул носом, собираясь разразиться гневной тирадой, но милиционер уже повернулся к нему спиной и скрылся в соседней комнате.

Сторожа фиговы! Санёк усмехнулся. От милиционеров слинять – пара пустяков. Не от таких убегал, пока беспризорничал после детского дома. Только ждать ли полуночи? Или, может быть, лучше сейчас уйти по-тихому, смотаться до усадьбы и разведать там всё, пока светло. А потом можно у Зиночки перекантоваться. Вот уж в ком Санёк был уверен, так это в ней. Не выдаст она его.

Словно услышав его слова, на улице резко потемнело, как будто наступил поздний вечер. Санёк выглянул в окно и увидел, что небо заволокли низкие брюхатые тучи.

Санёк усмехнулся. Ну вот, само собой всё и решилось. В такую погоду и улизнуть проще, и снег, которым вот-вот разродится свинцовое небо, засыплет его следы.

Он принял решение и сразу успокоился. Теперь следовало усыпить бдительность охранявших его милиционеров. Поразмыслив, он вышел на кухню, где сидели всё те же милиционеры. Один – за столом, со стаканом чая и ломтём хлеба с куском домашней ливерной колбасы и колечком репчатого лука. А второй – возле самого выхода, так, чтобы с его места просматривался коридор и дверь на лестничную площадку.

«Сторожат по всем правилам», – усмехнулся про себя Санёк. Он-то знал, что легко уйдёт от своей охраны, если будет нужно.

– Ну ты и горазд дрыхнуть! – сказал сидящий за столом и покачал головой. – Что ночью-то делать будешь?

Второй промолчал, только цепко оглядел Санька с ног до головы.

– Да я и ночью спать буду, – довольно улыбнулся Санёк, – впрок, а то не каждую же ночь высыпаться удаётся.

И хитро подмигнул обоим милиционерам.

Молчаливый милиционер поморщился, как от зубной боли, и отвернулся, а второй радостно засмеялся. Судя по всему, нрав у него был лучше, чем у молчаливого товарища. Он даже подвинул Саньку газетку, на которой лежала та самая ливерная колбаса и нарезанный серый ситный.

– Ну садись тогда, рубай. Молодой ещё. Сон и жратва в этом возрасте самое главное.

И Санёк рубанул, с удовольствием и аппетитом молодого волчонка, в этом добрый милиционер был прав – есть ему хотелось почти всегда. Даже после Зиночкиных ужинов через пару часов аппетит возвращался, и Санёк опять думал, чего бы ему пожевать. Одно хорошо – не толстел он, из породы гончих, как говорила всё та же Зиночка, а потом прибавляла со смехом: «Чесноку больше ешь и луку! Может быть, паразиты издохнут и ты хоть немного щёки себе наешь!»

Он немного поболтал с милиционерами, а потом зевнул, с чувством и удовольствием. Так, что скулы затрещали.

– Пойду я, дяденьки, спать.

– Ступай, племянничек, – засмеялся добрый милиционер, а второй опять промолчал, лишь недовольно нахмурил брови.

Санёк зашёл в комнату, прикрыл дверь и прислушался. Один из милиционеров ушёл в комнату, а второй, судя по заскрипевшему стулу, опять устроился на посту. Зазвонил телефон в коридоре. Опять заскрипел стул, и послышались тяжёлые шаги по коридору. Санёк вытянул шею и весь обратился в слух.

– Да, товарищ майор… – Судя по голосу, сейчас дежурил добрый милиционер. – Да, у себя… Нет, никаких писем… Хорошо, до утра дежурим… Если будут новости – сразу сообщим…

Значит, звонил Никифоров. Проверял.

Милиционер затопал обратно, у комнаты Санька на несколько секунд остановился. Негромко скрипнула дверь – это милиционер заглянул в комнату. Но увидеть он вряд ли что мог: в коридоре горела пусть тусклая, но лампочка, а в комнате, спасибо снежным тучам, стояла темнота. Санёк для уверенности даже задёрнул тяжёлые портьеры, доставшиеся ему по наследству от предыдущих хозяев.

Милиционер постоял, вглядываясь в полумрак комнаты, потом хмыкнул и негромко бросил:

– Спит как сурок, везёт же…

Дверь опять скрипнула, закрываясь. Потом жалобно охнул стул под тяжестью немаленького тела, и всё стихло. Санёк выждал минут пятнадцать, а потом неслышно поднялся с кровати, куда улёгся, как только услышал шаги милиционера, и скользнул к окну. Негромко стукнула створка, ледяной ветер на секунду надул портьеру парусом, но тут же успокоился, уткнувшись во вновь закрытое окно. И в комнате опять стало тихо, лишь негромко тикал будильник на тумбочке рядом с кроватью, на которой явно кто-то спал, укрывшись одеялом с головой.

Совсем рядом с окном, всего пару метров по довольно широкому карнизу, проходила пожарная лестница. Спуститься по ней – дело нескольких минут. А там дальше – лови ветра в поле.

Санёк мягко спрыгнул в нагребённый дворником сугроб, быстро вылез на дорожку, отряхнул штаны и быстро зашагал по тёмной улице.