Драконова воля. Книга вторая

Глава 15

В глубине души я знала, что это случится: смерть оставила на Рензо отпечаток еще до того, как пришла за ним. Его убил яд, попавший в кровь через царапину; друзья сказали, что они шли к библиотеке и, вероятно, убийца смешался с толпой прохожих. Сначала Рензо почувствовал жжение на руке, потом его бросило в пот и начало выворачивать наизнанку. Друзья сразу заподозрили неладное и попытались вылечить его огнем, но это не помогло — яд, который используют чистокровники, не может нейтрализовать даже пламя жизни. Тогда они как можно скорее отвезли его в императорскую больницу, но и там ничего не смогли сделать, и Рензо умер, распухший, с кровавой пеной на губах и кровавыми же слезами на лице… При дворе говорили, что надо было сразу ехать в храм к лларам и просить Великого Дракона о спасении, но друзья Рензо не верят в силу Дракона и больше доверяют врачебному искусству и науке токсикологии.

Это убийство не потрясло империю; времена настали смутные. Несмотря на кипучую деятельность тайных служб императора, ряды «Чистой крови» не только не редеют, но и растут. Как только ликвидируют одного из лидеров чистокровников, его место тут же занимает другой; личность предводителя, по сути, не важна, важна идея. Чистокровники хотят революционных изменений, толкают народ к мысли, что пора свергнуть пладов, в которых не осталось ничего драконового, только спесь. И народ, которому надоело прогибаться под пладов и принимать как данность огромный разрыв в уровне жизни, молчаливо одобрил очередное убийство. В избранность пладов больше не верят. Расстановка сил поменялась, мир стал другим.

И, словно в насмешку, чистокровники не трогают престарелого императора, видимо, желая, чтобы он увидел закат пладов. Они не убивают пладов массово, убийства не приурочены к важным датам, невозможно предсказать следующую жертву, однако способ почти всегда неизменный — яд. Человека драконова происхождения не так-то просто убить: даже самые страшные травмы он может залечить силой собственного пламени, или его может исцелить другой плад, владеющий пламенем жизни. Бывали случаи, когда ллары возвращали к жизни пладов, которым выстрелили в сердце в упор или разнесли выстрелом голову. То же касается и ядов — плады не восприимчивы к большинству. Но чистокровники вывели особую формулу, нашли такой состав, который опасен для людей драконова происхождения, а обычным людям грозит только сильным расстройством желудка. Это еще один аргумент чистокровников: мол, этот яд опасен только всяким «драконовым», но не обычным людям.

Когда я узнала о смерти Брадо, то первое время ничего не могла чувствовать — моя душа онемела. Но когда я потеряла мужа, онемения не было, наоборот, я в полной мере ощутила потерю, вину, ужас. Смерть отца была неожиданностью, страшным ударом, но смерть мужа не удивила. Я знала, что это случится, чувствовала это, видела, что Рензо играет со смертью… Более того, мне казалось, что я сама толкнула его к смерти. Слова, которые я бросила ему во время ссоры, бесконечно звучали в моем сознании: «Ты прогибаешься», «Будь мужчиной и защищай нас»… Вот он и пытался защитить, вот и влез во все это, начал доказывать себе и другим, что он мужчина.

Меня перевели в другие, закрытые покои, охрана была усилена, мне не позволяли ни с кем видеться. За неделю я покинула покои лишь дважды: чтобы проводить мужа в последний путь к Священному огню и чтобы показаться перед императором. И если во время ритуала сожжения тела придворные сохраняли почтительное молчание, то когда я показалась перед императором, в меня незамедлительно полетели стрелы обвинений.

— Теперь плачет, — донесся до меня злобный шепот.

— Хорошая актриса, — раздался еще одно шипение, — изображает скорбь.

— Рада, небось, что мужа убрали — теперь можно открыто с Блейном крутить!

Я постаралась абстрагироваться и сконцентрироваться на шагах. Шаг, еще шаг, и еще… Вот и император с сыном, смотрят на меня так, словно убийца — я.

— Эньора Гелл, — тяжело сказал Дрего, как только я поклонилась ему. — За короткое время вы потеряли отца и мужа, и мы не можем допустить, чтобы вы потеряли еще и сына. Эньор Мариан Сизер сделал все, чтобы Теодор Тоглуанский был защищен. Сейчас мальчик в безопасности.

Реальность вытянула из меня все силы, задушила виной и безнадежностью, поэтому я не удивилась и спросила безо всякого выражения:

— Теодора забрали?

— Не беспокойтесь, это сделано ради вашего же благополучия. Пройдет время, вы придете в себя и тогда увидите своего сына. А пока самое важное — безопасность ваша и вашего сына.

— Да, ваше императорское величество, — выдавила я.

— Вы лишаете нас внука?

Я вздрогнула, услышав голос свекрови. Вся в черном, мелово-бледная, опухшая от слез, эньора Мео выступила из толпы придворных.

— Неужели вы лишите нас внука? — с горечью повторила она.

Если Дрего и остался недоволен нарушением протокола, то вида не подал.

— Безопасность превыше всего. Теодор Гелл отныне под защитой и опекой эньора Мариана Сизера, владетеля Тоглуаны. Я всецело доверяю ему.

— Мы должны просить у него разрешение видеть нашего Тео? — еще горше спросила женщина.

— Да, эньора, — ответил император.

Женщина опустила голову и вернулась к мужу. Он взял ее за руку; я отвернулась, не будучи в силах смотреть на них, и, поклонившись, тоже вернулась в «строй» придворных.

Император давал еще распоряжения, вызывал кого-то из эньоров; все это время я была вынуждена оставаться на месте. В зале было неимоверно душно, но никто не смел уйти. Когда, наконец, император закончил и ушел, я поспешила к выходу; за мной следовали два человека охраны и двое из «новых» гарантов. Ни Уччи, ни других друзей Брадо я не видела уже несколько дней, да и Блейна не видела даже во время прощания с Рензо.

— Стой!

Обернувшись, я увидела мать Рензо. Миловидная белокурая женщина без единой морщинки, чуть более пухлая, чем дозволяется модой, исчезла без следа — осталась лишь ее тень.

— Как тебе спится? — спросила она.

— Я вообще не сплю, — ответила я.

— Как и я. Ему было двадцать лет. Всего двадцать!

Зал поплыл у меня перед глазами, и я покачнулась, но резкий голос эньоры Мео вернул меня в реальность, и она перестала уплывать.

— Почему ты не выбрала другого? Почему ты взялась за нашего Рензо? — спросила она полузадушенно.

— Не надо, — проговорил эньор Мео, пытаясь ее увести, но женщина не далась и, шагнув ко мне ближе, продолжила:

— Глупый мальчик, молодой… С ним ты могла делать что угодно, спать с кем угодно… А он не был слепым, он все видел, все знал. Над ним смеялся весь двор. Поэтому он и искал смерти. Ты не была ему хорошей женой! И теперь из-за тебя мы потеряем и внука!

Я не могла больше слушать это, пошла прочь, и мир снова поплыл у меня перед глазами.

— Ты его использовала! — неслось мне вслед. — Ты его погубила!

Я ускорила шаг и почти выбежала в коридор; глаза жгло, но я не могла плакать. Шумно вздохнув, я потерла глаза, которые разъедали несуществующие слезы, и поторопилась к себе. Забежав в комнату, я увидела бледную Нерезу и ревущую Дору.

— Они забрали Тео, эньора! — всхлипнула кормилица. — Он так плакал!

Я тяжело опустилась на ближайший стул.

— Ничего, — преувеличенно бодро сказала Нереза, — это временно. Вы его мать и это ничего не изменит!

— Мне надо побыть одной, — ответила я и, поднявшись, ушла в спальню.

Я не замечала течения дней и никуда не выходила. Я не могла есть, не могла спать, ни о чем не могла думать, кроме своей вины, тяжесть которой не давала мне дышать. Мной занимались: «новые» гаранты давали советы, Нереза окружала заботой, фрейса водила в храм, пытаясь отвлечь работой. Спустя десять дней после прощания с Рензо эньор Руссе, один из «новых» гарантов, которому поручено приглядывать за мной, отвез меня в храм к лларам, где те напоили меня каким-то отваром под монотонные непонятные песнопения.

Отвар сделал меня сонной и заторможенной, но избавил от вины; вообще все чувства пропали. Я покорно следовала за мужчиной.

— Срок траура — год и один день, — сказал он. — Все это время вы будете неприкосновенны. А потом вас надо будет выдать замуж. Мне велено подыскать эньора из отдаленного владения.

Руссе глянул на меня, но я не показала никакой реакции — отвар сделал свое дело. Да и без него я могла чувствовать лишь вину и боль…

— Боль пройдет со временем, — добавил плад. — Вам лучше жить подальше от столицы и чистокровников. Постепенно все плохое забудется, и вы увидите своего сына. Слышите меня, эньора?

— Да, — безжизненно отозвалась я.

Вздохнув, плад отвел меня в мои покои — новую клетку — и велел выспаться. Я закрыла за ним дверь и оглядела комнатку. Она была залита зимним холодным светом; в воздухе танцевали пылинки. Сон сковывал мое тело; я развернулась и пошла в спальню. Было тихо.

Я сделала шаг, другой… и поняла, что задыхаюсь. Я глубоко вдохнула, но ощущение удушья не пропало. Воздух, мне нужен воздух! В этой комнатке дышать нечем, надо выйти! Я вышла в коридор и снова вдохнула, но это был не тот воздух, не то, что мне нужно. Тогда я кинулась вперед, к ближайшему окну, но оно было закрыто. Пальцы неловко скользнули по раме… где же замок, как открыть окно? Ничего не соображаю… Я обвела осоловелым взглядом окно и, сжав пальцы в кулак, ударила по стеклу. Оно не разбилось, а пошло паутиной трещин, и тогда я ударила снова, локтем; на меня просыпался дождь осколков. Качнув головой, я высунулась из окна и вдохнула.

Вот он, воздух!

Я оперлась кровоточащими руками о подоконник и стала смотреть на город, присыпанный первым снегом. Уже зима… любимое время года Рензо. Но в этом году он ее не дождался...

Наконец вина пропала и боль тоже, остался только холод мыслей. Подумав о том, что ждет меня впереди, я выбрала свой способ обрести свободу; осколки хрустнули, когда я встала на подоконник.

Кто-то схватил меня за платье и дернул, и я рухнула на пол. Боль от удара о пол оглушила меня на несколько мгновений, затем чувствительность вернулась, и я ощутила, как жжет порезы на руках. Кто-то застонал рядом. Повернув голову, я увидела фрейсу Клару. Женщина лежала рядом со мной с задранной юбкой и растрепанной прической. Она застонала снова, и я приподнялась.

— Фрейса, — сонным чужим голосом позвала я, — вы в порядке?

Клара посмотрела на меня и, кряхтя, тоже приподнялась. Лицо ее, вопреки обыкновению, выражало не заносчивость и строгость, а страх.

— Ну-ка встаньте! — приказала она.

Я встала, не ощущая боли.

— Теперь помогите встать мне! — снова приказала фрейса.

Я склонилась к женщине и протянула ей руку; по ней текли проворные ручейки крови и стекали быстрой капелью на пол, но Клару это не смутило, и она крепко схватилась за мою руку. Поднявшись, женщина оглянулась и сказала:

— Уходим скорее!

Я последовала за фрейсой так же покорно, как до этого следовала за Руссе. Фрейса буквально затолкала меня в мои покои, затем закрыла дверь и спросила, где ванная комната. Я сказала, где, и она потащила меня туда. Открыв кран, она велела мне раздеться.

Я начала медленно раздеваться.

— Постойте! У вас стекло в руках. Садитесь!

Фрейса смахнула со стула стопку полотенец и усадила меня на него и, достав из своей сумочки косметичку, а из косметички пинцет, стала вытаскивать стекло из порезов на моих руках. Удивительно, но брезгливую Клару вид крови не испугал; наоборот, она была очень собрана. И я тоже. Мои руки немели, а на душе по-прежнему был полный штиль. Я хотела выйти в окно, но фрейса меня остановила. Это не знак судьбы и не чудесное спасение. Напротив, в этом я вижу еще одно доказательство того, что империя Огня никого просто так не отпускает…

Вытащив стекло, фрейса заставила меня сунуть руки под струю воду, затем обернула ранки полотенцами.

— Платье в крови, — проговорила она, оглядывая меня, — его надо снять и сжечь. Никто не должен знать.

— Почему? Это неприлично?

— Вы еще смеете язвить? — возмутилась фрейса, но, увидев мой отсутствующий взгляд, сбавила тон: — Вам не нужны новые проблемы, эньора. Ничего хорошего не будет, если узнают, что вы пытались сделать.

— Ничего хорошего не будет в любом случае...

— Но-но, давайте без этого!

Забрав у меня полотенца, она заставила меня снять платье и все остальное, включая нижнее белье, затем окинула долгим взглядом. Я была послушна и нага, и пока что благодаря отвару у меня кровоточили только руки. Пока что…

— Излечите себя, — сказала фрейса.

— Мой огонь не имеет силы, когда рядом нет сына, — ответила я, продолжив мысленно: «И Блейна».

— Что ж, я силы не имею тоже, поэтому придется действовать иначе. Идемте в спальню.

Там она велела мне надеть халат и сесть на кровать, а сама, отыскав чистое полотно, разорвала его на полоски и наложила повязки на мои руки. Кровавые полотенца и мою одежду фрейса швырнула в камин, а потом пропала куда-то ненадолго и вернулась в спальню с двумя чашечками на подносе.

Все это время я лежала на кровати недвижимо, как труп, и чувствовала себя примерно так же.

Поставив поднос на прикроватный столик, фрейса проговорила:

— Вам надо выпить сладкого и горячего; я сварила вам кофе.

— Не хочу, — с трудом вымолвила я.

— Надо! — заявила фрейса и, помолчав немного, сказала: — Такого поступка можно было ожидать от кого угодно, но только не от вас.

Я ничего не ответила; меня клонило в сон и тошнило от кровопотери.

— Это величайшее преступление — губить себя, — продолжила тихо фрейса. — Жизнь драгоценна. Иногда, защищая драгоценность своей жизни, мы можем отнять ее у другого. Но отнимать жизнь у самого себя... Чего вы хотели этим добиться?

— Свободы.

— Это не путь к свободе, это побег, эньора. Уж кем-кем, но трусихой, убегающей от проблем, вы мне точно не казались… У вас сын, причем совсем маленький. Как вы могли пойти на такое?

— Поэтому и пошла. Все, кто связан со мной, страдают. Я не хочу, чтобы Тео страдал.

— Нет фигуры более значимой для ребенка, чем мать! Убив себя, вы бы сделали его несчастным, эньора! Вы бы непоправимо ему навредили!

Я закрыла глаза и перенеслась в лето, в Тихие огни, во время, когда рядом были муж, отец, Нереза, а маленький Тео устраивал огненные представления… Мне удалось глотнуть этой счастливой жизни, а потом Брадо убили, Рензо убили… Лишь Тео, один Тео остался в моей жизни, и больше всего на свете я боюсь, что могу ему навредить так же, как навредила Рензо. У меня даже есть мысли, что и Брадо к смерти подвела я…

— Вы представить не можете, как я люблю Тео, — произнесла я медленно. — Я любила его еще до рождения, я ждала его. Он родился в тюрьме, в крови и в огне, пятимесячным, и никто не сказал мне, что это норма. Я тогда решила, что он мертв… что со мной стало, невозможно описать. Я бы умерла там, в той тюрьме, прямо на полу, но мне сказали, что он здоров и такие роды — норма. И Тео стал для меня не просто ребенком, а чудом, даром.

— Как и для любой другой любящей матери, — вставила фрейса Клара.

— Но я не такая, как другие матери. Я опасна для него.

— С чего вы взяли?

— Не вы ли беспрестанно талдычите, какая я ужасная мать и жена?

— Ладно, — невозмутимо проговорила фрейса Клара. — Представим, я не пришла вовремя, и вы умерли. Теодор Гелл останется единственным продолжателем линии силы Геллов и будет воспитываться Марианом и Геммой Сизерами. Они, конечно же, будут хорошо о нем заботиться и даже, возможно, любить… но у них самих скоро родится ребенок. Если это будет мальчик, то в Тоглуане будут расти ровесники-плады, и с самого раннего детства они будут конкурировать. Кому из них, как думаете, Мариан Сизер захочет передать владение, когда придет время? Вашему сыну или своему? К тому времени неизвестно что будет с империй, и слово императора забудется. И получится, что вы оставили своего сына злейшим врагам. Они ведь враги вам, не так ли?

— Я думала над этим. Тео будут окружать не только Сизеры, но и Мео и друзья Брадо. Они не позволят обидеть его.

— Друзья Брадо! — фыркнула фрейса. — Что-то не сильно помогли вам эти самые друзья! Они ничего не значат в масштабах империи, а про Мео и говорить нечего, они лишь мелкопоместные плады. Вашему сыну придется бороться за власть в одиночку, жить одному среди врагов.

— Сизеры не враги ему. Они враги мне.

— Заблуждаетесь, ох, заблуждаетесь! Все будет проще, если у Сизеров родится девочка. Тогда они не будут переживать, что Теодор станет владетелем, и получат власть через свою дочь, которую выдадут за него замуж. И это вас устраивает? Такого будущего вы хотите для своего сына?

— Прекратите нагнетать, — выговорила я, наскребя остатки сил. — Вы отлично знаете, что мне никогда не позволят воспитывать Тео. Мой сын настолько ценен, что мне его не видать. Я не вынесу, если он станет инструментом в борьбе со мной, не хочу, чтобы ему говорили обо мне гадости, оправдывая то, что меня нет рядом. Я не хочу, чтобы его коснулась эта грязь.

— Тогда чего вы хотите? Думаете, Теодору будет лучше, если его мать умрет, да еще и после того, как его отца убили чистокровники? Так вы решили поправить положение? Интересный способ обелить репутацию! Вы умом повредились, что ли? — приглядевшись ко мне, спросила фрейса. Выглядев что-то, она склонилась ко мне и, взяв за подбородок, принюхалась. — Что вы пили?

— Не знаю, — едва шевеля губами, ответила я. — Дали что-то в храме.

— И вы даже не поинтересовались что? А если бы это был яд?

— Было бы славно...

Фрейса отпустила меня, а потом размахнулась и влепила пощечину. Моя голова мотнулась в сторону.

— Приди в себя! — потребовала Клара и взялась за мои плечи.

Я никак не отреагировала. Я ничего не чувствовала.

— Что они дали тебе? Что сказали?

Мне пришлось напрячь память. Полумрак… странные напевы шепотом… трудно дышать… хочется дышать! Тошнота подкатила к горлу, перед глазами поплыло; я дернула за халат рукой и просипела:

— Не хватает воздуха… нечем дышать…

Худое лицо фрейсы, склонившейся надо мной, поплыло и пропало в темноте.