Драма девяносто третьего года. Часть вторая

XLI

Конвент собирается в зале театра Тюильри. — Первое заседание. — Манюэль, Тальен. — Камбон, Дантон. — Отмена монархии. — Кража из Королевской кладовой. — Введение смертной казни для эмигрантов. — Гражданин и гражданка. — Упразднение ордена Людовика Святого. — Конвент принимает решение о суде над Людовиком XVI. — Расписка короля. — Условия жизни короля в Тампле. — Привратник Роше. — Сапожник Симон. — Таблица умножения. — Вышитые спинки стульев. — Разрисованные стены. — Двое часовых.

Двадцать первого сентября, в девять часов утра, председатель Законодательного собрания объявил депутатам, что двенадцать комиссаров просят допустить их в зал заседаний, дабы известить Собрание об учреждении Национального конвента.

Речь от имени посланцев Конвента произнес Грегуар из Блуа.

Конвент собрался в небольшом зале театра Тюильри, преобразованном в помещение для заседаний парламента.

Первое заседание прошло бурно и показало, какими будут все последующие заседания.

Картина зала заранее указывала на те битвы, которым предстояло там разворачиваться.

Никогда еще ни одно собрание, призванное принимать решения и при этом охваченное такой сильной рознью, распаленное такими сильными страстями, не оказывалось замкнуто в столь малом пространстве: Робеспьер и его якобинцы, Дантон и его кордельеры, Марат и его Коммуна, Верньо и его жирондисты; ни нейтральных, ни умеренных партий там не было: туда явились четыре армии, готовые сражаться, пришедшие исключительно для того, чтобы разрушить все старое и, завершив свою разрушительную работу, немедленно размежеваться; встав лагерем бок о бок, они упорно обменивались пылающими взглядами, более страшными, чем вспышки молний.

И потому уже в первый день заседание было жарким.

Манюэль первым добивается слова и требует, чтобы председатель Конвента жил во дворце Тюильри, чтобы при нем всегда находились атрибуты Закона и Силы и чтобы каждый раз, когда он будет открывать заседания, все граждане вставали.

Это весьма напоминало шекспировского римлянина, который, желая вознаградить Брута за убийство Цезаря, хотел поставить его на место Цезаря.

И потому Тальен обрушился с критикой на это странное предложение, показывая его нелепость.

— Нельзя ставить под сомнение, — заявил он, — что во время исполнения своих должностных обязанностей председатель Конвента должен иметь особые депутатские права; но вне этого зала он обычный гражданин. Если с ним захотят поговорить, его отыщут и на четвертом этаже, и на шестом: именно там обретается добродетель. Вот почему я требую, чтобы Конвент не обсуждал предложение о подобном тщеславном церемониале, а вместо этого принес клятву не совершать ничего, что расходилось бы с основами свободы и равенства; те же, что окажутся клятвопреступниками, должны быть принесены в жертву справедливому возмездию со стороны народа.

Кутон предлагает депутатам поклясться в преданности суверенитету народа и в ненависти к монархии, диктатуре, триумвиратам и всякого рода личной власти.

Базир высказывается против подобных клятв: по его словам, клятвы так часто нарушались за последние годы, что они ничего больше не значат, и он требует действий.

Дантон предлагает Конвенту:

1° заявить народу, что не может существовать никакая конституция, кроме той, что будет одобрена на первичных собраниях (по его мнению, это рассеет все призрачные химеры диктатуры, все нелепые мысли о триумвирате);

2° отречься от всяких перегибов и свести на нет любые опасения, заявив, что все виды земельной, промышленной и личной собственности будут сохранены навечно.

Начал Дантон свою речь — мы забыли сказать это — с заявления, что он слагает с себя полномочия министра юстиции.

Камбон одобряет первое предложение Дантона, однако полностью отвергает второе; он придерживается мысли, что Конвент не вправе издавать указ о сохранении собственности. Придет день, когда Камбон станет министром финансов и поставит вопрос о собственности на обсуждение.

Присоединившись к мнению Дантона в отношении конституции, Ласурс, напротив, критикует Камбона; он говорит, что безопасность людей и собственности должна быть взята под охрану нации.

После недолгих прений Конвент постановляет, что все неотмененные законы и все неупраздненные органы власти сохраняются, а все существующие к этому времени налоги будут взиматься как прежде.

В ходе дискуссии Манюэль выдвинул на первый план вопрос об отмене монархии.

Колло д'Эрбуа со всей категоричностью повторил это предложение, и оно было встречено аплодисментами Конвента и трибун.

Казалось, что вся нация высказала свое желание устами двух этих людей.

Однако Кинет, напротив, отстаивает мнение, что депутаты Конвента не могут быть судьями в вопросе о монархии, что они посланы сюда народом для того, чтобы создать разумный образ правления, что их главная обязанность состоит именно в этом и что затем народ уже сам решит, нужен или не нужен ему король.

— Разумеется, — заявляет Грегуар, — никто из нас никогда не предложит сохранить во Франции пагубную династию королей; мы слишком хорошо знаем, — добавляет он, — что все королевские династии всегда были ненасытным отродьем, питавшимся лишь человеческой плотью. Однако необходимо полностью успокоить друзей свободы, необходимо уничтожить этот талисман, чья колдовская сила способна усыплять еще многих людей. И потому я требую, чтобы вы посредством официально принятого закона закрепили отмену монархии.

При этих словах весь Конвент поднимается в общем порыве и единодушно постановляет, что монархия упразднена.

Базир останавливает прения. По его мнению, подобное решение не может быть принято без голосования, одними лишь возгласами одобрения; короче, он требует, чтобы подобный указ обязательно обсуждался и был составлен лишь после зрелых размышлений.

И тогда Грегуар снова поднимается на трибуну и восклицает:

— Что тут обсуждать?! Короли в моральном порядке вещей — то же, что уроды в мире физическом; королевский двор — мастерская злодеяний и логово тиранов; история королей — мартиролог наций! Я требую поставить мое предложение на голосование, с тем чтобы сформулировать его затем с мотивировкой, достойной важности этого указа.

На помощь Грегуару приходит Дюко.

— История преступлений Людовика Шестнадцатого, — заявляет он, — сама по себе является достаточной мотивировкой для отмены монархии. Одного дня десятого августа оказалось достаточно, чтобы разъяснить французам, что им надлежит делать.

Прения завершаются, и под гром аплодисментов предложение Грегуара принимается единогласно.

Сразу после этого следует другой указ: отныне все официальные документы будут датироваться 1-м годом Французской республики, а государственная печать будет нести изображение ликторского пучка, увенчанного колпаком Свободы, и надпись «Французская республика».

Таким образом в течение получаса бродячий актер и сельский священник изменили лицо Франции.

Много лет спустя на наших глазах вторая республика была провозглашена с еще меньшими формальностями и с еще меньшей видимостью законности. Однако эта вторая республика будет существовать куда дольше первой. Дело в том, что республика 92-го года не являлась в действительности республикой, а была еще всего лишь революцией.

Перед тем как самораспуститься и уйти, Законодательное собрание оставило нам:

войну с двумя великими северными державами;

гражданскую войну в Вандее;

разрушенные финансы;

обычай массовых убийств, одобренный властями в Авиньоне и в Париже.

Перед тем как, повторяем, самораспуститься, Собрание постановило, что:

1° каждому гражданину надлежит обзавестись в своей секции гражданской карточкой, которую он будет обязан предъявлять по первому требованию любого гражданского или военного чина;

2° муниципалитет и общий совет Коммуны будут переизбираться;

3° в городах, где законодательный корпус будет проводить свои заседания, приказ бить набат и подавать пушечный сигнал тревоги не может быть отдан без его разрешения;

4° никакие домашние обыски проводить впредь нельзя, и любому гражданину будет позволено оказывать сопротивление подобному насилию всеми средствами, какие окажутся в его распоряжении.

Эта последняя статья была проголосована безотлагательно.

Настало время положить конец хищениям, совершавшимся во время этих обысков.

И в самом деле, все что угодно становилось у осмотрщиков поводом для того, чтобы присвоить себе драгоценности, столовое серебро, монеты и стенные часы; часы — поскольку почти всегда кончик часовой стрелки был выполнен в форме геральдической лилии; монеты — поскольку они несли на себе изображение какого-либо короля или императора; столовое серебро — поскольку редко случалось, что на нем не была выгравирована какая-нибудь геральдическая или вымышленная корона.

Так, на разорении прежних состояний, складывались постыдные богатства.

Вспомним кражу из Королевской кладовой. Ведь нечто подобное произошло и там.

Благодаря бдительности министра Ролана нескольких похитителей поймали; по крайней мере двое их этих воров, являвшихся, вполне возможно, подручными каких-то могущественных людей, были приговорены к смертной казни. Они заявили о своей готовности сделать признания, пообещав рассказать все без утайки, если их соблаговолят помиловать.

Во время заседания Конвента 24 сентября уголовный суд департамента Парижа обратился к депутатам с просьбой отсрочить своим указом исполнение приговора двум этим ворам. По словам председателя, он не пожелал взять на себя обязательство, которое они просили у него, однако пообещал им сделать для них в Конвенте все возможное, если их признания окажутся правдой.

И в самом деле, опираясь на эти признания, он отправился вместе с одним из сообщников воров, который не находился под следствием и которого они назвали, на Елисейские поля и по его указаниям обнаружил там тайник, где хранились ценнейшие предметы.

Верный своему слову, председатель заявил об отсрочке исполнения приговора, однако все ограничилось лишь обнаружением части похищенных предметов; истинных воров, высокопоставленных воров, вожаков схватить так и не удалось.

Тем временем наши войска, тронувшись с места под грохот пушек Вальми, двинулись вперед, пересекли границу и начали ту завоевательную войну, что длилась двадцать лет.

Двадцать третьего сентября генерал Монтескью захватил Шамбери; 28 сентября генерал Ансельм захватил Ниццу.

Восьмого октября, после того как по Лиллю было выпущено сто тысяч бомб, после того как там было разрушено семьсот домов, а горожане держали героическую оборону, осада города была снята.

Девятого октября была введена смертная казнь для эмигрантов, захваченных с оружием в руках, причем, согласно указу, приводить приговор в исполнение следовало немедленно.

Предложил этот закон Гара, новый министр юстиции, избранный в результате поименного голосования и получивший двести двадцать один голос из трехсот сорока четырех возможных.

Десятого октября очередной указ заменяет словами гражданин и гражданка обращения сударь и сударыня.

Пятнадцатого октября упразднен орден Святого Людовика.

Двадцать первого октября войсками генерала Кюстина захвачен Майнц.

Двадцать второго пруссаки покинули Лонгви.

Это было последнее место, где враг стоял на земле Франции. Верден неприятель оставил еще 14 октября.

Двадцать третьего октября наши войска вступают во Франкфурт-на-Майне.

В тот же день издается закон, который приговаривает к вечному изгнанию эмигрантов и наказывает смертью, независимо от возраста и пола, тех из них, кто вернется во Францию.

Двадцать четвертого выпускаются ассигнаты на сумму в четыреста миллионов, что доводит денежное обращение до одного миллиарда девятисот миллионов.

Шестого ноября Дюмурье разбивает австрийцев в сражении при Жемаппе, как прежде разбил пруссаков в сражении при Вальми.

Судьба даровала этому человеку прекрасную привилегию связать свое имя с двумя первыми победами, одержанными революционной Францией.

Наконец 6 ноября Валазе, депутат от департамента Орн, зачитывает в Национальном конвенте пояснительный доклад об уликах, обнаруженных в бумагах, которые были собраны надзорным комитетом Парижской коммуны, и на другой день, основываясь на докладе Майля, депутата от департамента Верхняя Гаронна, Конвент постановляет, что Людовик XVI может быть привлечен к суду; что судить его будут члены Конвента; что Конвент назначит день, когда Людовик XVI должен будет предстать перед судом; что он изложит лично или через посредство выбранных им адвокатов свою защитительную речь в письменной или устной форме; и, наконец, что приговор будет вынесен при помощи поименного голосования.

Это последнее постановление естественным образом возвращает нас к королю, королеве и королевской семье.

Мы оставили короля в тот момент, когда он получал деньги от секретаря Петиона.

Законодательное собрание постановило, что королю будут ежегодно выплачивать пятьсот тысяч ливров, но в действительности за все время пребывания в Тампле он получил лишь две тысячи франков.

По прибытии в Тампль у короля было очень мало наличных денег. Господин Гю, его камердинер, подал Манюэлю список предметов, в которых нуждался король.

Манюэль прислал в Тампль эти предметы вместе со счетом, составившим пятьсот двадцать шесть ливров; но, бросив взгляд на счет, король промолвил:

— Я не в состоянии оплатить этот долг.

У г-на Гю было немного денег, и он предложил королю погасить за него долг Манюэлю. Король согласился.

Когда секретарь Петиона принес королю упомянутые выше две тысячи франков, король потребовал добавить к ним еще пятьсот двадцать шесть ливров.

Требование было удовлетворено.

И тогда король дал секретарю расписку, составленную в следующих выражениях:

Впрочем, нет таких унижений, которым муниципалы не подвергали бы короля.

Однажды некто Джеймс, преподаватель английского языка, пошел вслед за королем в читальную комнату и сел рядом с ним.

— Сударь! — со своей обычной мягкостью обратился к нему король. — Ваши коллеги имеют обыкновение оставлять меня в этой комнате одного, принимая во внимание то обстоятельство, что дверь остается отворена и я не могу избежать их взглядов; по правде сказать, комната слишком мала для того, чтобы в ней можно было находиться вдвоем.

Однако Джеймс, по-видимому, придерживался иного мнения и не сдвинулся с места, словно вкопанный.

Королю пришлось уступить.

В тот день он отказался от чтения и возвратился в свою спальню, где муниципал продолжил надоедать ему своим надзором.

В другой раз, проснувшись, король принял дежурного комиссара за того, кого он видел на дежурстве накануне, и, пребывая в этом заблуждении, посочувствовал комиссару, что его забыли сменить.

— Сударь, — ответил ему этот человек, — я пришел сюда для того, чтобы следить за вашим поведением, а вовсе не для того, чтобы вы утруждали себя заботой о моем образе действий.

А затем, нахлобучив шляпу и приблизившись к королю, он добавил:

— Никому, а вам меньше, чем кому бы то ни было еще, не дано право в это вмешиваться.

Звали этого человека Мёнье.

— Как называется квартал, в котором вы живете? — спросила как-то раз королева у одного их этих людей, присутствовавшего во время ее обеда.

— Отечество! — с вызовом ответил он.

— Но мне кажется, — возразила королева, — что отечество — это вся Франция.

Однако самыми ужасными мучителями узников были Роше и Симон.

Роше, бывший прежде седельщиком, стал сначала офицером войска Сантера, а затем привратником в башне Тампля; обыкновенно он ходил в мундире сапера и носил длинные усы; на голове у него была черная меховая шапка, на боку — большая сабля, а на поясе — огромная связка ключей.

Когда король хотел выйти из башни, Роше появлялся на пороге, однако дверь открывал лишь после того, как заставлял короля изрядно подождать; но перед этим он еще гремел своей связкой ключей, с грохотом отодвигал засовы, а затем, отодвинув засовы, поспешно спускался вниз и становился у последней двери, не выпуская изо рта длинную трубку и пуская клубы табачного дыма в лицо каждому проходившему мимо него члену королевской семьи, в особенности женщинам.

Национальные гвардейцы, вместо того чтобы воспротивиться этим гнусностям, громко хохотали, глядя на то, как он их проделывал, а некоторые, дабы с удобством наслаждаться зрелищем, приносили стулья, садились кружком и сопровождали наглые выходки Роше гнусными замечаниями.

Это сильно поощряло его, и он повсюду вел такие разговоры:

— Мария Антуанетта строила из себя гордячку, но я заставил ее присмиреть! Ее дочка и Елизавета поневоле делают передо мной реверанс: дверь такая низкая, что им приходится кланяться мне, чтобы пройти. Каждый раз я пускаю в лицо Елизавете клуб дыма из моей трубки.

Не так давно она спросила у наших комиссаров: «Почему Роше все время курит?» — «Очевидно, ему это нравится», — ответили они.

Что же касается Симона, сапожника и муниципала, то он был одним из шести комиссаров, которым было поручено наблюдать за строительными работами и расходами в Тампле; он воспользовался этим обстоятельством для того, чтобы обосноваться там на постоянной основе.

Он был достойной парой Роше в отношении наглости, а позднее стал его учителем по части жестокости. Когда он поднимался в покои узников и они просили его что-нибудь принести, он говорил:

— Клери, спроси у Капета, все ли это, что ему нужно, ведь я не намерен ради него снова бегать по лестницам!

Чтобы обучить юного принца счету, Клери изготовил таблицу умножения; при помощи этой таблицы королева стала давать ребенку уроки арифметики; между тем один из муниципалов вообразил, что она обучает сына изъясняться с помощью шифра и порвал таблицу.

То же самое произошло с вышивками, над которыми работали королева и принцессы.

Когда несколько вышивок для спинок стульев были готовы, королева поручила Клери переслать их герцогине де Серан, однако муниципалы воспротивились этому, вообразив, что вышитые рисунки представляют собой тайнопись, предназначенную для сношений с внешним миром; в итоге они получили приказ, запрещавший выносить из башни Тампля рукоделия принцесс.

Как-то раз, глядя как мимо него проходит королевская семья, один из муниципалов во всеуслышание произнес:

— Клянусь, если палач не гильотинирует эту проклятую семейку, я сделаю это собственными руками!

Однажды часовой написал на внутренней стороне двери королевской спальни:

Пример был подхвачен, и вскоре все стены в Тампле, особенно на лестнице, по которой поднимались и спускались члены королевской семьи, оказались испещрены надписями вроде таких:

Имелись и другие надписи, проиллюстрированные, как говорят в наше время; рисунки изображали человека на виселице, под ногами которого были написаны слова: «Людовик принимает воздушную ванну», или человека в ожидании удара гильотины, с подписью: «Людовик харкает в мешок».

Так что короткие прогулки, разрешенные королевской семье, превратились в пытку, и король предпочел бы остаться в своих покоях, но, ссылаясь на необходимость удостоверить его личность, узника принуждали спускаться во двор и прогуливаться там.

С другой стороны, в возмещение всех этих оскорблений король встречал порой и свидетельства преданности и приязни.

Каждый день, когда наступал час его прогулки, большое число подданных, оставшихся верными монархии, выстраивались у своих окон единственно для того, чтобы увидеть, как прогуливается король.

Однажды какой-то часовой нес, как обычно, караул у дверей королевы; это был житель предместья, одетый опрятно, хотя и бедно. Клери, который был в передней комнате один, читал, и часовой смотрел на него с пристальным вниманием.

Спустя какое-то время Клери встает и хочет выйти; часовой берет на караул, а затем тихо и дрожащим голосом произносит:

— Вам запрещено выходить!

— Почему? — спрашивает Клери.

— Инструкция предписывает мне не спускать с вас глаз.

— С меня?! — восклицает Клери. — Должно быть, вы ошибаетесь.

— Разве вы не король?

— Так вы не знаете короля в лицо?

— Я никогда не видел его, сударь, и, признаться, предпочел бы увидеть его не здесь.

— Говорите тише! — шепнул Клери. — Сейчас я войду в эту комнату, оставив дверь приоткрытой, и вы увидите короля: он сидит у окна и читает.

Клери вошел и рассказал королю о своем разговоре с часовым. И тогда король встал и прошелся из одной комнаты в другую, чтобы славный малый вволю на него насмотрелся.

Не сомневаясь, что именно ради него король так побеспокоился, часовой сказал Клери, когда тот вернулся к нему:

— Ах, сударь! До чего же король добр, и как он любит своих детей! Что касается меня, то я не могу поверить, будто он причинил нам все то зло, о каком говорят.

Другой часовой, стоявший в конце аллеи, которая служила местом прогулок, еще очень молодой и с интересной внешностью, дал однажды понять членам королевской семьи, что ему нужно передать им некоторые сообщения.

Проходя мимо него в первый раз, они сделали вид, что не замечают его знаков; но, совершая второй круг, принцесса Елизавета подошла к часовому, чтобы понять, заговорит ли он с ней; однако то ли из страха, то ли из почтения он не сказал ни слова; тем не менее из глаз у него выкатились две слезы, и он пальцем показал на кучу щебня, где, вероятно, было спрятано письмо.

Под предлогом, что ему надо отыскать метательные камешки для юного принца, Клери стал рыться в щебне, однако муниципалы заставили его отойти назад и запретили ему впредь приближаться к часовым.