Двое и «Пуля»

28)

Киан

— Так, цветик, я Фогелю свистнул, что ты дала согласие и он велел “Пулю” отстыковать отсюда и загнать во второй ремонтный ангар на противоположной стороне Рама-Си. — передал я слова нашего уже бизнес партнера нетерпеливо вышагивающей по кокпиту девушке.

Моей девушке, уже однозначно и бесповоротно моей, чтобы она там пока об этом не думала себе и чем бы происходящее между нами не считала. Сошлось оно все, с первым же этим нашим еще почти не поцелуем сошлось. Паз в паз, резьба в резьбу, деталь в деталь. Такие глобальные вещи знаешь, узнаешь, даже если раньше никогда их с тобой не бывало и продолжаешь еще охреневать — как же это оно так вышло.

— Будет сделано! — отозвалась Лав, сверкнув на меня своими охеренно-звериными глазищами и такой улыбкой, что у меня аж сердце на пару секунд натурально встало и рванула бегом в рубку.

Я выдохнул шумно, как будто после неслабой нагрузки отдуваясь и проводил ее взглядом. Вот же… кто бы знал, что этому хрупкому сумеречному цветику для счастья оказывается надо. Кому-то тряпки-камни-яхты роскошные, жизнь красивую, курорты дорогущие. А моей глазастой тессианке — переться в далекую дыру Вселенной, сопровождая каких-то головастых чудиков с весьма высокой вероятностью какого-нибудь риска.

— Киан, пристегнись давай! — велела Лав, мельком глянув на вошедшего меня и чохом проходясь тонкими пальцами по вирт-тумблерам. Корабль вздрогнул, и я заметил, как тонкие плечи Лав тоже вздрогнули, она шумно вздохнула, как только что я и прикрыв на секунду глаза, прошептала. — Так люблю это… Момент когда “Пуля” вся оживает… Словно делает первый свободный вдох…Это так…

Лав кинула на меня краткий взгляд и вдруг сильно покраснела, вспыхнула даже ярче, чем от поцелуев и я осознал, что она поделилась чем-то важным, походу, даже интимным для себя. Надо же, я бы и придумать не смог никогда, что собственную внезапно обретенную девушку случится ревновать не к какому-нибудь ушлому членоносцу, а к ее кораблю.

Во втором ангаре, в который Лав лихо завела “Пулю” в свой излюбленной манере, нас уже ожидала ремонтная бригада в скафандрах, которая и шуганулась дружно к стенам, решив, что вовремя тормознуть чокнутый пилот не сможет. Но Лав впепила корабль точнехонько на синий крест посреди ангара, куда обычно ремонтники дотаскивали корабли сами. Вот же мелкая выпендрежница.

— Что дальше? — обернулась Лав ко мне, отрубив движки.

— Мы оставляем корабль, а сами пару суток поживем в местной гостинице. — ответил и увидел, как мгновенно изменилось лучезарное настроение девушки.

— Отдать им “Пулю”? — напряглась она и голос стал тоньше, хрупко зазвенел. — Уйти совсем? А разве мы не можем остаться? Хотя бы я. Я не стану никому мешать.

— Лав, ну ты чего? Тут же будет грохот, сварка и прочее.

— Я потерплю, не страшно.

— Цветик, ангар безвоздушный, плюс они же будут всю систему жизнеобеспечения чистить и обновлять, а значит отрубят ее.

— Не страшно, я могу в скафандре потусить пока.

— Какого черта, Лав? Ты собираешься двое суток сидеть в скафандре в ледяной железной грохочущей и пыхающей сваркой коробке? Без возможности помыться, попить и поесть? Настолько боишься со мной в одном номере жить? Так возьмем два, в чем проблема?

— Что? Не-е-ет! Я просто… “Пуля” она же моя. Совсем недавно полностью моя. Взять и отдать…

Маленькая жадина, все мое, никому не отдам. Интересно, я когда нибудь добьюсь для себя такой твоей жадности?

— Лав, ну серьезно, эти ребята только отремонтируют твою драгоценную “Пулю”, сделают из нее конфетку, наведут красоту и подшаманят все, что подустало. Себе они ее не заберут.

— Да знаю я. — вздохнув, смирилась цветик. — Просто корабль — это все, что у меня есть.

Обидненько, но время произнесения речей в стиле “У тебя еще есть я!” не пришло, да и вообще, не дело мужику такое задвигать. Жить надо так и делать все, чтобы было понятно по умолчанию.

Ремонтники подали к шлюзу “Пули” прозрачный складной воздушный коридор и мы двинули по нему к выходу в жилые уровни Рама-Си. Лав, само собой, то и дело оборачивалась и выглядела так, будто вот-вот разревется. Да и мое настроение из-за этого заметно просело. Ясное дело, я не ожидал, что первые же несколько поцелуев вскружат начисто Лав голову и она и думать ни о чем не сможет уже, только о том, чтобы продолжить. Типа как я сам. Но корабль и будущий полет явно занимал в мыслях моей девушки куда как больше места, чем я и продолжение.

А с другой стороны, “Пуля” для Лав — дом родной, убежище и главная ценность, свобода. Полет этот — воплощение в жизнь того, о чем мечтала годами, предвкушение и радость, проще говоря. А я? Я пока по-большей части для нее временный инструмент, приспособление эдакое, призванное помогать на пути к желаемому. Пути совсем нелегкому и сопряженному с постоянной борьбой с собой и болью из прошлого. Ясное дело, что эмоции связанные со мной пока строго со знаком минус. И хрен его знает, когда все изменится. Но взялся — не ной теперь.

— Номер один возьмем. Все равно же нам надо продолжать, что начали, чтобы время попусту не тратить. — решила Лав, как только мы вышли в коридор тех уровня и погрузились в лифт наверх и тут же поправилась, глянув снизу вверх. — Если у тебя не другие планы, конечно.

Ну вот и подтверждение моему нынешнему положению в системе координат Лав из ее же уст. Да и хрен с ним, главное же не паника с истерикой. Буду потихоньку в ее глазах эволюционировать из инструмента в … ну хотя бы постоянно необходимую палку-выручалку.

Хмыкнув от собственных мыслей, я обнял Лав за хрупкие плечи. Она на несколько секунд прямо-таки остолбенела, окостенела вся, затаив дыхание, но потом выдохнула, гулко сглотнула и кивнула, будто безмолвно с чем-то соглашаясь и позволила увлечь себя вперед.

— Слушай, я забыла тебе рассказать, что пока тебя не было, приходил какой-то странный тип и пытался просканировать “Пулю”. — метров через сто вдруг вспомнила Лав.

— Говорила с ним?

— Не-а. Кто это мог быть?

— Да кто угодно, на самом деле. — чуть поразмыслив, ответил ей. — Тот же Фогель мог послать кого-то глянуть на корабль, это нормальная практика. Коммерсант какой-нибудь мог подбирать таким образом транспорт для своего груза, на Рама-Си такое не запрещено. А мог и кто из местной ушлой братии любопытствовать, нечем ли поживиться у нас на борту. Как он выглядел?

Лав задрала рукав и поднесла комм к лицу.

— Пуля, выведи на экран запись с тем мужиком, что пытался тебя сканировать без разрешения. — велела она.

Я всмотрелся в лицо типа, но не узнал.

— Нет, не знаю я его. Но ты не переживай, Лав. Раз мы сейчас подписались на работу от Фогеля местный криминал к нам и близко не сунется. Мы пришли.

Я направил Лав в левый боковой коридор под неброской вывеской

“Гостевые комнаты Фирюзы”. Несколько раз мне тут уже случалось останавливаться. Чистенько, тихо, недорого, никакого живого персонала. Выбрав на терминале при входе подходящий свободный номер, я приложил свой новенький комм, оплачивая двое суток постоя с аванса, переведенного Фогелем сразу после моего звонка с подтверждением.

Лав вошла и осмотрелась, зацепилась взглядом за широкую двуспальную кровать, замерла. Черт, тупарь я! Не надо было ее слушать и стоило взять два одноместных номера. Она же сейчас себе такого сходу надумает.

Прежде чем я успел открыть рот, чтобы объяснить, что наличие этой чертовой здоровенной кровати ни к чему ее не обязывает, Лав точно как недавно в коридоре кивнула, выдохнула и одним движением содрала с себя все тряпки выше пояса. Съежилась, сделав движение прикрыть грудь руками, но тут же выпрямилась, нога об ногу стряхнула свои тяжелые ботинки, щелкнула застежкой шортов, спихнула их с бедер, вместе с бельем и шагнула к постели.

— На спину лечь или лицом вниз? — дрожащим, хриплым и одновременно каким-то ломко-тоненьким голосом спросила она полностью охреневшего и онемевшего от такого финта меня.

Первым импульсом было заорать “Какого хрена ты творишь?!” Но первый моментально догнал, вырубил и обогнал второй — жесткая волна моей оголодавшей за время поцелуйных дразнилок похоти и, как будто и этого было мало, сверху все зашлифовалось пинком в живот от эмоций самой Лав. На меня рухнуло нечто неподъемно-лютейшее, сокрушительно-необратимое, смертельно-необходимое. Смололо в пыль волю и какую-то там порядочность, размазало в кашу все тормоза и терпение и практически убило все цивилизованно-человеческое, оставив только зверино-примитивно-немедленно-нуждающееся. Практически, потому что не броситься сразу я все же сумел, хоть и в башке загрохотало оглушительно, а в пах шибануло огненным протуберанцем, сердце взялось размолотить все содержимое в груди, а в горле завибрировало от рванувшего наружу торжествующего рыка.

И да, я знал, что сейчас начнет происходить нечто такое, что может похерить все в будущем между мной и Лав, нанести непоправимый вред, поставить меня для нее в общий ряд всех мужиков-скотов безвозвратно. Но все знание и понимание сейчас было где-то там, в гребаных чертогах разума, а доступа туда мне не было. Не тогда, когда ослепительно обнаженная и желанная до сумасшествия женщина стоит передо мной и предлагает себя. Хреново у нас, мужиков в принципе с тем, чтобы отказываться от подобного, а когда ты еще совершенно не понимаешь-забыл-не помнишь-не желаешь отказываться — вообще не вариант.

Из скафандра я пулей вылетел, только застежки дружно-жалобно треснули да грюкнули, слетая, ботинки. Трусы оставил — в башке самая малость соображаловки оставалась еще. Хотя смысла в тех трусах? Чтобы скрыть чертов флагшток несгибаемый не трикотаж нужен, а кусок корабельной внешней брони.

“Не бросаться-не бросаться-не бросаться, кобелина-бычара-козлина ты такая!” — врубил по кругу я у себя в башке последним усилием истаивающей, как кусок льда в аду, воли.

Лав так и стояла неподвижно спиной ко мне и ожидаемо сильно вздрогнула, стоило мне положить ладони на ее плечи. И это чуток меня отрезвило, правда совсем уж чуть.

— Давай так, как мы уже пробовали. — ух ты, я еще и говорить могу.

Огладил хрупкие острые плечи и отпустил. Обошел Лав и уселся на кровать, оперевшись спиной на высокое изголовье и протянул ей руку.

— Иди ко мне. — попросил один раз, сразу решив — повторять не буду.

Нельзя повторять, нельзя настаивать, нельзя за руку хватать, нельзя тянуть. Мне именно сейчас, в этот самый решающий момент ничего нельзя, хоть сдохни, хоть лопни, хоть порвись, мне — нельзя. А вот Лав — можно, можно все, даже передумать, развернуться и уйти, оставив меня вешаться от неудовлетворенности.

Мне можно только смотреть. Жрать взглядом ее лицо с широко распахнутыми огромными глазищами, дрожащими губами, тонким носом, ноздри которого трепещут от рваного, выдающего степень страха ноздрями, шею, тоже беспомощно-тонкую, как все в ней, которую я еще даже не целовал, ключицы выпирающие, маленькую грудь со сморщившимися и потемневшими до шоколадного цвета сосками, от чьего вида у меня сохнет во рту, живот, который я мечтаю накрыть ладонью с того момента, как только впервые увидел, гладкие бедра, где до смерти хочу оставить следы своих поцелуев, крошечный мазок темного пушка на лобке, щиколотки-запястья-пальцы-ступни-локти… Я хочу языком и губами пройтись везде, даже в тех местах, что еще скрыты от моих глаз, узнать вкус, присвоить каждый сантиметр, сожрать не только глазами…

Лав колебалась вряд ли даже минуту, но как же долго это длилось для меня. Она переступила с ноги на ногу, выдохнув, мне почудилось, что все же уйдет, внутри напружинился лютый зверь, готовый настигнуть, схватить, заставить, о существовании которого в себе понятия не имел даже. Это мое, собственное или дело в Лав и ее ментальном воздействии? Чем сильнее ее страх, тем безумнее и примитивнее влечение?

— Ладно. — все же решилась она и без всякого изящества и красивостей взобралась на кровать и оседлала мои колени, сев, само собой, как можно дальше.

Но она решилась, все, теперь можно, теперь я! Торжество сново взревело в стремительно выгорающей черепушке. Можно взять ее лицо в ладони и поцеловать. И я взял и поцеловал. И уже не отпускал, не тормозил, не подкрадывался больше — открыто наслаждался, пил и пил, не напиваясь, наоборот, испытывая все более жгучую жажду от того, что ответа Лав становилось больше. Можно. Можно не разрывая поцелуя скользнуть ладонью по узкой спине, перебрав пальцами четки хрупких позвонков, обнять, придвигая к себе. И я так и сделал — обнял, прижал, обжегся касанием твердых сосков к свой груди. И Лав обожглась, сильно вздрогнула, разорвала поцелуй и зажмурилась, как от боли.

— Что, цветик? — спросил шепотом, не отпуская совсем, целуя снова и снова, коротко и часто в уголок ее рта, в скулу, в подбородок.

— Это … как будто больно. — прошептала она в ответ.

— Где?

— Тут. — указала на свою грудь, так и не открывая глаз. — Каждый раз, когда мы целуемся, что-то начинает происходить здесь.

Конечно начинает, цветик, мы же целуемся и для того, как раз, чтобы это с тобой происходило. Чуть отстранив ее, без всякого предупреждения поймал ртом ее сосок, мягко втянул и щелкнул языком и едва успел удержать Лав — ее чуть не снесло с меня. Вскрикнула, вскинулась на коленях, стискивая мои бедра между ними, выгнулась.

— Что ты… — захлебнулась словами, а взгляд опустел моментально, стал пьяный-пьяный, пробормотала сипло. — Как ты это сделал?

Вот так, моя хорошая. И я повторил, уже с другим соском и Лав снова захлебнулась, прогнулась, совершенно неосознанно подставляясь еще сильнее, голова у нее бессильно запрокинулась, а руками она обхватила обе свои груди и сжала, будто умоляя о большем. А меня умолять не нужно, даже просто просить, меня тормознул бы кто лучше. Поддерживал ее под спину, не давая отстраниться и терся лицом, целовал, облизывал, даже чуть прикусывал, упиваясь в хлам вкусом, ароматом, изумленными выдохами и вскриками Лав, тем, как она вздрагивает, напрягается и гнеться, как распахивает свои огромные глазищи, а в них плещется полное непонимание того, что же это такое с ней творится. Не понимает, изумляется, но откликается, как же она откликается, неумело, но так честно, ярко, вся еще только в собственных новых ощущениях, но мне хватает, мне и этого ее отклика пока с головой.

Девочка моя, да в тебе огнище целое, пожарище свирепое сковано-запрятано- забито!

— Так лучше? Так уже не больно? — спросил, едва сумев вспомнить, что язык и губы нужны еще и для слов, не только для поцелуев и ласк.

— Нет-нет… хуже… — замотала головой распростертая на кровати подо мной Лав. А как так вышло, что она подо мной, что я над ней — убей не вспомню. — Хуже-хуже, теперь тянет и болит там!

Она сунула руку между нами, накрыв свой лобок и задев тыльной стороной ладони мой стояк. Меня дернуло, как от разряда и выкинуло из блаженства, в котором просто поцелуев и объятий хватало с головой, пробудился тот самый зверь со своим голодом, которому надо полного обладания, надо всего и сразу. И я почти поддался. Можно ведь. Уже можно и Лав сама просит. Да, не понимает толком о чем, она ведь сейчас все равно, что под кайфом от небывалости своих ощущений, а я что возьму и этим воспользуюсь?

— Да-а-а! — торжествующе взревел зверь и рука сама собой дернулась вниз. Всего-то и надо — сдернуть с себя последнюю преграду, навалиться полностью на это хрупкое тело, раздвигая ноги своими бедрами и ворваться туда, где уже гостеприимно жарко и влажно. Я знаю это, я чувствую этот жар кожей, я чую спелый сочный аромат желания, я делал такое черт знает сколько раз…

Делал. Но не с ней. Не с Лав. Не с девушкой — хрупким сумеречным цветком, который можно сломать даже резким выдохом.

И тут я испугался. Натурально позорно обосрался, как сроду не боялся. Чуть не шарахнулся и ощутил, что у меня падает к хренам все. Не могу я!

Приподнялся на руках и уже почти собрался встать и уйти, чтобы разобраться, что это за выверт мозга у меня приключился. Но увидел лицо Лав, пылающее, искаженное гримасой той самой боли, на которую она жаловалась. Глаза зажмурены, капли пота сверкают на лбу, зацелованные губы приоткрыты, груди с затираненными мной сосками торчат призывно, плоский живот вздрагивает, узкая кисть внизу, которую она бездумно то и дело сжимает бедрами, и меня прошило навылет снова тем же самым, первоначальным свирепым импульсом. Я не мог уйти, нельзя это, невозможно, не тогда, когда ей так нужно, а мне и вовсе смертельно необходимо.

Лег рядом на бок, накрыл тонкие пальцы Лав на лобке своими, прижал, сдвигая дальше, скрипнул зубами, найдя все — жару и скользкую влагу, чуть надавил подушечкой, ища заветное место. Лав вскинулась, руку вырвала, в ушах зазвенело от ее первого вскрика и я все же навалился, удерживая ее на месте. Не знаю, был ли я нежен, толкаясь пальцами в скользкую тесноту, надавливая и натирая, доводя мой цветик до первого в ее жизни оргазма. Скорее нет, потому что весь я был в тот момент в этих пальцах, вся моя похоть и нужда, каждый толчок отдавался не то что в члене — все нервы накручивало все туже, толчок за толчком, виток за витком, как если бы я реально трахал ее, летя на бешеной скорости к своему финалу. Спину гнуло, мышцы бедер и поясницу жгло нещадно, в паху — адище царило.

Лав билась, она прямо-таки сражалась, паника перед неминуемой потерей себя в неизведанной эйфории буквально хлестала из нее, доводя меня до невменоза. Кричала, царапала мою руку, укусила в плечо … и вдруг сломалась. И меня сломало первой же волной ее удовольствия, чистого, больше без боли и страха. Его было так много, что меня оглушило, контузило прямо и следующее, что я осознал — что стою в санузле в душе, сжимая еще дергающийся ствол в кулаке, тупо наблюдаю, как по стене стекает моя сперма и ощущаю себя так, будто меня этим оргазмом не то, что осушило — выпотрошило. Но от этого так хорошо, так… Как просто быть не может у мужика в здравом уме, ублажившего себя тупо ручной работой.

— Ну охренеть! — выдохнул в потолок, осознав, что на ногах еще стою исключительно при помощи экзоскелета.