Двое и «Пуля»

33)

33)

Киан

— Ничего если я усну? — пробормотала Лав, пока я еще пытался отдышаться.

И, не дожидаясь моего ответа, тут же равномерно засопела. Я с трудом разлепил глаза, перед которыми вот только что полыхало, словил новый афтершок отгрохотавшего по мне мега-оргазма и глянул в безмятежное лицо мгновенно уснувшей девушки. Губы припухли, румянец возбуждения еще не отхлынул от белоснежной кожи, ресницы слиплись, не просохнув толком от недавних слез. И снова от паха до макушки прострелило тягуче-сладким отзвуком того, что только что между нами отбушевало. И как оно бушевало то! Бывало у меня частенько так, что в постели жара по-полной, но то, что было с Лав от прежнего веселья отличалось, как дешевый фейерверк от огненного шторма. Вообще ни разу и не веселье это было, все до смерти серьезно.

Глянул опять в лицо Лав и аж припекло, как захотелось поцеловать, разбудить, завести все по новой, но не стал трогать. Так ведь и не добился от нее ответа, отчего опять сырость развела. Как увидел на экране зареванной, чуть сердце через горло не выпрыгнуло, от мысли, что без меня ее какая-то тварь успела обидеть, боль причинить, да хоть словом злым задеть. Много что ли надо моему хрупкому сумеречному цветочку? Дохни посильнее и сломаешь.

— Чья бы мычала… — вспомнил я древнюю поговорку и аккуратно сместился на бок, освобождая Лав от своего немалого веса. — Сам че вытворял с ней.

А как не вытворять было? Когда она сама навстречу, растрепанная, заплаканная и с разбегу целовать стала, неловко, как щенок соскучившийся, но мне мозги с тормозами вышибло в раз. Сдались мне те мозги, если меня похотью изнутри уже проело всего насквозь, что той кислотой, ни хрена и не осталось, кроме тончайшей оболочки, которую Лав первым же касанием и проломила. И все, посыпался я, развалился, не осталось ничего от прежнего. И не ей же одной я бормотал то самое “назад теперь никак”, себе. Себе, потому как даже сквозь лютую бурю, в которой в тот момент мотало, осознал — правда это. Мне в прежнюю жизнь, где нет ее подо мной, рядом со мной, где я не держу каждую секунду в башке как там она без меня ходу нет. И на хрен не надо мне его, хода этого.

Лав сразу перевернулась на бок и подтянула колени к груди, сворачиваясь почти в клубок и снова за ребрами заныло, такой пронзительно трогательной она мне почудилась. Она так и на “Пуле” в пилотском кресле спала, видимо, ей так привычно. Я натянул покрывало на нас и пристроился рядом, очень осторожно обняв ее со спины. Сразу же стало вырубать, денек был ведь тот еще.

Безопасники, примчавшись по вызову постояльцев капсульного отеля, которых переполошил громкий хлопок, тут же взяли меня в оборот, решив, что я замочил бедного типа менеджера “Глобал окси”. А через пару минут выяснилось, что камеры в коридоре отеля не работали ближайший час, зато установить по логам, что я его разыскивал им удалось запросто. Так что, только рана на затылке и свидетели, заставшие меня в отключке на полу и спасли меня от мгновенного законопачивания в камеру предвариловки. А потом все вообще интересно стало.

Труп взял и растворился. Не в смысле исчез волшебным образом в воздухе, а именно растворился прямо у нас всех на глазах, стремительно превратившись в громадную зловонную лужу, содержимое которой не подлежало никакому анализу. Не то что на предмет причины смерти, а в принципе даже для забора ДНК не пригодно стало. Речи не шло установить личность — принадлежность к расе человеческой не подтвердить. Дальше — больше. Из станционной сети Рама-Си пропала вся информация о некоем Марке Уоллесе, начиная с момента его прибытия и вселения в отель, не говоря уже о попытке взлома “Пули”. Как будто и не было его тут. И вместо тела — лужа непригодной для анализа органики. Документов, гаджетов, вещей, которые бы помогли указать на личность того, кто этой лужей стал, при обыске так же никаких не обнаружено. Как пропал и планшет, который успел раздобыть я.

Безопасники в затылках, само собой, зачесали. С одной стороны — нет тела — нет и дела, а с другой — труп то видели своими глазами и они и свидетели, хоть и недолго.

В итоге, я дал им доступ к своему мнемопроцессору и позволил скопировать запись прихода в отель и обнаружения тела до того момента, когда меня вырубил кто-то мощным кинетический импульсом. А вызванный подлатать меня док Шиссан засвидетельствовал то, что я не симулянт и не будь у меня уже нейро-экзоскелета, импульс запросто мог серьезно повредить мне шейный отдел позвоночника, а то и вовсе прикончить. Мыслей кто и зачем все это сделал у меня реально пока не было, так что рану поверхностную мне док зарастил, исправность работы экзоскелета проверил и пришлось безопасникам возвращать мне комм и отпускать на все четыре стороны. В конце концов, Рама-Си — независимая станция, дотошных экспертов и следователей федератов тут не водится, а разбираться въедливо в смерти какого-то менеджера, подтверждения даже присутствия которого на станции теперь нет — да кому этот гемор тут нужен. Может и не было никакого Марка Уоллеса, может это андроид был с программой самоуничтожения, а андроид — вещь. И если кто-то захотел эту свою вещь уничтожить, то это не проблема службы безопасности, а исключительно владельца отеля, которому теперь за клининг с тотальной стерилизацией и отселением еще не сбежавших постояльцев нужно бабла отвалить.

Ничего из этого я Лав решил не рассказывать. На кой, если ни хрена еще не понятно? Оно мне надо, чтобы она опять дергаться начала? Не-а. Только же у нас все по кайфу стало. Вот и не хрен ей всякой фигней голову забивать, мною пусть ее забивает. Думает, что меня удерживать надо, когда меня на самом деле теперь от нее и плазменным резаком не отхватишь? Пусть так, если это дает мне полный доступ к ее телу.

Следующие трое суток я прожил в просто пугающе идеальной версии собственной жизни, как если бы обдолбался и существовал в мире грез. Мы с Лав просыпались, заказывали еду, ели, мылись вместе в душе, я, щурясь от совершенно бесшабашного удовольствия, слушал ее голосок, пересказывающий мне все, что она раскопала в сети про пояс Фомальгаута, про ее планы по прохождению, сетования на отсутствие точных координат прибытия, об аномалии, о том, какие же они страшно загадочные эти сгинувшие равки, как ей до смерти любопытно и хочется лететь как можно скорее. Лохматая, зацелованная, румяная, то и дело пытающаяся прикрыться покрывалом, которое я упорно отнимал и стягивал. А еще это пискляво-хрипловато-возмущенное:

— Черт, Киан, ты меня не слушаешь?

— М-м-м… еще как слушаю… — ворчал, жмурясь и тыкаясь небритой мордой куда попало: в изгиб ее шеи, между грудей или ягодиц, в подмышку, в ямочку пупка, в центр узкой ладони, под коленку. Где не тронь, не облизывай и не понюхай — повсюду моя Лав была сделана из чистого кайфа. Она его выдыхала, им плакала, когда заласкивал до изнеможения, им пахла, потея, им протекала на мой язык.

И я этот кайф жрал, вдыхал, растирал по себе, погружался в него поначалу осторожно, собираясь каждый раз делать все медленно и нежно-нежно, но всегда проигрывал. Стоило Лав начать мне отвечать и опять я моментально сыпался, разваливался, сатанел и ума лишался от бешеного желания. Будто и не было ничего совсем недавно, будто в принципе невозможно нажратся досыта, получить достаточно этой женщины, ну хотя бы ненадолго унять лютый голод, что она вызывает. А Лав отвечала мне всегда, сколько бы я к ней не лез, не тискал. Безропотно просыпалась или прекращала болтовню и подставляла губы, грудь, открывалась и тянулась целовать и гладить в ответ. Все так же неумело, но и от нее такой, просто принимающей мою ненасытность башню сворачивало наглухо, большего бы и не пережил бы, сдох.

Короче, я бы так вечность жил, в этом нашем призраке счастья, но время ремонта неумолимо шло к концу, а вместе с этим и все чаще мыслишка гадкая сверлить мозги начинала.

Для Лав ведь это все не всерьез. Не как для меня. Да, я вижу, что кончает, что ей хорошо, что наслаждается, тут нет притворства. Но что, если для нее это все по-прежнему всего лишь секс в качестве инструмента по удержанию меня, пока я еще нужен? Для борьбы со страхом, для обретения уверенности в новой жизни. Потому и безотказная такая, потому и принимает все и впитывает. Учится? Лечится? Но ведь вечно такое не длится, и что потом? Махнет мне рукой и прощай, Салливан, спасибо за все? Жар этот лютый, кайф этот наш общий запредельный делают с ней хоть что-то, как во мне, меняют, заставят нуждаться надолго, навсегда?

Сроду я не рефлексировал так, даже тогда, во время недолгого нашего брака с Сабриной. Как это так, когда ты прямо сейчас получаешь все, что пожелаешь без границ и отказа, но при этом в углу сознания потихоньку растет зона мрачной темноты, которая временами ехидно вопрошает:

— А с хера ли тебе должно счастье навсегда обломиться? За какие такие заслуги в жизни?

И ответа на это у меня не было. Не за что. Тогда что будет потом, позже, когда Лав из меня, так сказать “вырастет”. Я что, должен буду стать для нее эдаким добреньким бывшим секс-наставником и лекарем, который просто пожелает ей счастья с кем-то другим, с кем уже все по-настоящему и помашет ручкой? Да меня от тени такой перспективы ломать до лихорадки и зубовного скрежета начинало, и я набрасывался на Лав снова и снова, подтверждая, что сейчас она моя. А она опять отвечала, не отталкивала, не просила пощады, усугубляла это мое, сука, смертельное ею заражение.

Или я не отпущу, никогда и ни за что и стану для нее еще одним мучителем и тюремщиком? Рехнусь и стану бросаться на всех даже за пристальные взгляды на нее? А ведь чую — это весьма вероятно, судя по тому, как меня шарашит неизведанными прежде эмоциями. Психованный агрессивный параноик, которого клинит от мысли, что Лав уйдет— это моя перспектива на будущее?

Стоп! А что если…Твою же мать! Недобровольная привязка! Яноро и Шиссан о ней толковали, или как там это называется. Так может это она и есть со мной? Но разве там не с кровью что-то у вурдов связано? Вроде да, но кто знает, сколько этой крови надо и кому от кого. Доцеловывались то мы с Лав неоднократно до того, что солоно становилось.

Выходит, она меня к себе привязала? Ясное дело, что неосознанно, но привязала? Зараза! Потому и прет, ломает, мозги наизнанку, думать ни о ком-чем, кроме нее не могу, а мне же не шестнадцать? Откуда бы у меня все эти чувства небывалые на пустом почти месте, да еще и сходу? И обратимо ли это?

— Киан! — позвала меня Лав, вбегая с широченной улыбкой в санузел.

— Что, блин?! — рявкнул, сам от себя не ожидая так, что девчонка назад шарахнулась и улыбка мгновенно исчезла, обратившись настороженностью.

— Ремонт окончен. — гораздо тише ответила она, глядя мне в лицо так, словно увидела только что. — Можем вылетать.

— Хорошо. Собирайся. — велел, справившись уже с импульсом сильной досады.

Нельзя на Лав злиться, права такого у меня нет. Я ведь знал, на что подписался, знал, обладал информацией, но поддался похоти. Виноват сам, выходит, на нее злиться нельзя. Но я злился. И внезапно иррационально сильно, будто очутился в западне, о которой не подозревал. А еще этот взгляд ее бесил, как если бы она во мне увидела кого-то … другого. Того, от кого надо бежать. Еще чего!