Едгин, или По ту сторону гор

XXVI. Заключение

Судно называлось «Принципе Умберто» и направлялось из Кальяо[43] в Геную; сначала оно доставило эмигрантов в Рио, оттуда проследовало в Кальяо, там взяло на борт груз гуано и возвращалось домой. Капитаном был некий Джованни Джанни, уроженец Сестри[44]; он любезно разрешил мне ссылаться на него в случае, если правдивость моей истории станут оспаривать; с огорчением должен признаться, что в отношении некоторых важных деталей я оставил его в заблуждении. Следует добавить, что подобрали нас на расстоянии тысячи миль от суши.

Не успели мы подняться на борт, как капитан принялся расспрашивать нас об осаде Парижа — несмотря на громадное расстояние от Европы, он почему-то решил, что мы именно оттуда. Ясное дело, я ни сном ни духом не ведал о войне между Францией и Германией[45] и настолько вымотался, что был способен лишь кое-как озвучивать то, что он сам вкладывал мне в рот. Мое знание итальянского далеко от совершенства, и речь его я понимал с пятого на десятое, но был рад возможности не раскрывать, из какого пункта мы отправились в путешествие, и решил подхватывать всякий намек, исходивший из его уст.

Сама собой сложилась версия, согласно которой на шаре изначально, кроме нас, летело еще 10–12 человек, что я — английский милорд, а Аровена — русская графиня; что остальные утонули, и дипломатические донесения, которые мы везли с собой, погибли вместе с ними. Позднее мне стало ясно, что эта история с самого начала вызвала бы недоверие, не будь капитан в море уже несколько недель, ибо я узнал, что когда нас подобрали, немцы уже давно хозяйничали в Париже. Фактически получилось, что капитан за меня сочинил всю историю, а я не без удовольствия с ней согласился.

Через несколько дней в поле зрения у нас оказалось английское судно, направлявшееся из Мельбурна в Лондон с грузом шерсти. По моей горячей просьбе, несмотря на штормовую погоду, из-за которой перевозить нас на шлюпке с одного судна на другое было опасно, капитан согласился просигналить английскому судну, и нас взяли там на борт, но переправляли с такими сложностями, что никаких сведений о том, что с нами было и как нас подобрали, сообщено при этом не было. Я, правда, слышал, как итальянский помощник капитана, бывший на шлюпке за старшего, кричал что-то по-французски насчет того, что подобрали нас с тонущего воздушного шара, но ветер выл так громко, а английский капитан так плохо понимал французский, что не уловил ничего об истинных обстоятельствах нашего спасения и счел нас лицами, которым удалось спастись при кораблекрушении. Когда капитан спросил меня, какое именно судно потерпело крушение, я сказал, что нашу прогулочную яхту унесло в открытое море течением, и что только нам с Аровеной (которую я аттестовал как перуанскую даму) удалось спастись, когда яхта затонула.

На судне было несколько пассажиров, за чью доброту нам вовеки не расплатиться. Я с горечью думаю, как разочарованы они будут, узнав, что мы не во всем им открылись; но если бы мы рассказали им все как есть, они бы нам не поверили, а кроме того, я твердо решил, что никто не должен ни услышать о стране Едгин, ни тем более получить шанс проникнуть туда, прежде чем я сам вновь туда соберусь, — по крайней мере, я, как смогу, постараюсь это предотвратить. Сознание того, сколько лжи я тогда волей-неволей нагородил, сделало бы мою жизнь поистине жалкой, если б я не находил утешения в религии. Среди пассажиров был достойный всяческого уважения священник, который обвенчал нас с Аровеной через несколько дней.

Около двух месяцев провели мы в море, и после во всех отношениях благополучного плавания глазам нашим предстал Лендс-Энд[46], а на следующей неделе мы высадились в Лондоне. На борту в нашу пользу была проведена подписка, давшая щедрые результаты, так что сразу по высадке крайней нужды в деньгах мы не испытывали. Я сразу повез Аровену в Сомерсетшир[47], где жили мать и сестры, когда я в последний раз имел возможность получить от них весточку. К величайшему моему прискорбию, оказалось, что мать скончалась, и кончина ее была ускорена известием о том, что я погиб; весть эту принес на ферму моего нанимателя возвратившийся Чаубок. Он, должно быть, прождал несколько дней, не вернусь ли я, а потом решил, что надежней всего будет принять на веру, что этого никогда не произойдет, и счел за лучшее сочинить легенду, будто в ущелье, на обратном пути домой, я свалился в бурную реку, и меня затянуло в водоворот. Попытались отыскать мое тело, но негодяй выбрал такое место, чтобы меня утопить, где не было ни единого шанса, что оно когда-нибудь всплывет.

Сестры вышли замуж, но мужья у обеих были небогаты. Казалось, никто особенно не рад моему возвращению, и скоро стало ясно, что родственников человека, однажды справивших по нему траур как по мертвому, редко прельщает перспектива справлять по нему траур вторично.

Мы с женой вернулись в Лондон, и, благодаря содействию одного из старых друзей, я стал зарабатывать на жизнь писанием рассказов для журналов и благочестивых текстов для общества по распространению религиозных брошюр. Платили хорошо; уверен, что с моей стороны не будет излишней самонадеянностью, если я скажу, что иные из наиболее популярных брошюр, какие распространяют на улицах и какие можно найти в залах ожидания на железнодорожных станциях, вышли из-под моего пера. Когда оставалось время, я приводил в порядок свои заметки и дневники — до тех пор, пока они не приняли нынешний окончательный вид. Мне мало что остается добавить — в сущности, только раскрыть предлагаемый мною план обращения страны Едгин.

План этот созрел у меня сравнительно недавно, и мне кажется, что именно он с наибольшей вероятностью приведет к успеху.

Не нужно долгих размышлений, чтобы понять: будет чистым безумием, если я в компании 10–12 подчиненных мне миссионеров двинусь по тому же пути, что привел меня к открытию страны Едгин. Меня упекут в тюрьму, обвинив в заболевании тифом, а к тому же отдадут в руки распрямителей за бегство и за то, что умыкнул Аровену, не говоря о куда более мрачной судьбе, уготованной моим преданным сотрудникам. Отсюда следует вывод, что нужно найти иной способ попасть к едгинцам, и я рад сообщить, что способ такой имеется. Известно, что одна из рек, берущих начало в Снежных горах и протекающих по стране Едгин, судоходна на протяжении нескольких сотен миль от устья. Верхнее ее течение до сих пор остается неисследованным, но я почти не сомневаюсь, что найдется возможность снарядить легко вооруженную канонерку (ибо надо позаботиться о безопасности) и отправить ее к побережью, соседствующему со страной Едгин.

Я бы предложил в качестве возможного варианта, чтобы коммерческая ассоциация, которая займется организацией экспедиции, была учреждена на принципах пропорциональности риска, который приходится на долю каждого из членов ассоциации, размеру его доли в предприятии. Первым делом надо составить проспект. Я считаю, не следует упоминать, что едгинцы суть потомки потерянных колен Израилевых. Это открытие для меня самого представляет захватывающий интерес, но ценность его скорее сентиментального, чем коммерческого характера, а бизнес есть бизнес. Необходим капитал в размере как минимум 50 000 фунтов, и следует выпустить акции ценой либо 5, либо 10 фунтов за штуку (какой именно, будет решено позже). На расходы для первой, пробной экспедиции этого вполне должно хватить.

Когда деньги будут собраны, следует зафрахтовать пароход водоизмещением от 1200 до 1400 тонн, оборудованный под перевозку пассажиров третьим классом. На нем надо установить два-три артиллерийских орудия на случай нападения дикарей, живущих в устье реки. Необходимы также немалых размеров шлюпки, и было бы желательно, чтобы на них также стояли пушки для стрельбы шестифунтовыми снарядами. Корабль должен пройти вверх по реке настолько далеко, насколько будет сочтено безопасным, после чего отборный отряд надо рассадить по шлюпкам. На этом этапе будет необходимо мое с Аровеной присутствие, поскольку наше знание языка рассеет подозрения и поспособствует проведению переговоров.

Мы должны расписать едгинцам преимущества, которые дает поселенцам работа в колонии Квинсленд[48], сделав особый упор на то, что, эмигрировав туда, каждый из них в отдельности и все они вместе взятые смогут скопить огромное состояние — факт, легко доказуемый с помощью статистики. Нет никаких сомнений, что многих мы сразу склоним отправиться с нами, и за три-четыре ходки сможем заполнить пароход эмигрантами.

Если же нас атакуют, задача даже упростится, ибо у едгинцев нет пороха, и эффект, произведенный пушками, настолько их поразит, что нам сходу удастся взять в плен стольких, скольких мы пожелаем; мы наверняка сможем рекрутировать их на выгодных для нас условиях, ибо они будут считаться военнопленными. Но даже если нас встретят мирно, я не сомневаюсь, что от 700 до 800 едгинцев, стоит им оказаться на борту парохода, мы без труда склоним к подписанию соглашения, в равной мере выгодного и для нас, и для них.

Далее мы отправимся в Квинсленд и переложим исполнение наших обязательств перед едгинцами на плечи плантаторов, занимающихся разведением сахарного тростника в колонии и испытывающих огромную нужду в рабочей силе; не подлежит сомнению, что вырученные в результате деньги позволят нам объявить о выплате крупных дивидендов, а на оставшиеся средства мы сможем повторить наши операции и привезти туда же, одну за другой, новые партии едгинцев, каждый раз получая новую прибыль. Фактически, мы могли бы ездить до тех пор, пока сохраняется спрос на рабочую силу в Квинсленде, да и в любой другой христианской колонии, ибо возможности поставки едгинцев, по сути, не ограничены — их можно размещать на пароходе поплотнее и обеспечивать питанием по весьма разумной цене.

На мне и на Аровене будет лежать обязанность надзирать за тем, чтобы эмигранты получали жилье и стол в хозяйствах богобоязненных плантаторов; эти лица будут давать им те благие наставления, в коих они так сильно нуждаются. Каждый день, как только они закончат работу на плантации, их будут собирать для вознесения хвалы Господу и знакомить с основами христианского вероучения, а по воскресеньям весь их день будет посвящен пению псалмов и посещению церкви.

На этом надо особо настаивать, как с целью не допустить беспокойства, которое может возникнуть и в Квинсленде, и в метрополии, по поводу методов, посредством коих едгинцев залучили на плантации, так и для того, чтобы держатели акций получали удовлетворение от мысли, что они в один и тот же миг спасают души и набивают карманы. К тому времени, когда эмигранты состарятся настолько, что станут непригодны для работы, религиозные принципы уже войдут в их плоть и кровь; их можно будет отправить назад в Едгин, и они привезут туда семена благочестия.

Я не предвижу ни препятствий, ни трудностей в связи с осуществлением этого плана и верю, что данная книга в достаточной мере послужит для привлечения внимания публики и обеспечит сбор средств по подписке для создания необходимого начального капитала; как только капитал этот окажется в моем распоряжении, я гарантирую, что превращу едгинцев не только в добрых христиан, но также в источник немалого дохода для акционеров.

Считаю нужным добавить, что не могу приписать себе заслугу изобретения вышеприведенного плана действий. Месяц за месяцем я маялся, не зная, что придумать, составляя один за другим планы евангелизации страны Едгин, пока благодаря одному из особых случаев вмешательства Провидения, кои должны служить достаточным ответом скептикам и даже самых убежденных рационалистов склонить к вере в иррациональное, взгляд мой не упал на статью, помещенную в «Таймс» в один из первых дней января 1872 года.

Думаю, комментарии излишни, и хочу завершить повествование словами благодарности читателю, имевшему терпение следовать за мною от приключения к приключению — и словами удвоенной благодарности, обращенными к любому, кто не замедлит написать секретарю Компании по евангелизации страны Едгин лимитед (на адрес, который указан ниже) и попросит внести его имя в список акционеров.

P. S. Я только что получил и откорректировал гранки вышеприведенного сочинения и, закончив работу, прогуливался по Стрэнду от Темпл-Бара к Чаринг-Кроссу, когда, проходя мимо Эксетер-Холла[50], увидал толпу людей благочестивого вида, теснившихся на входе в здание; на лицах у них было написано предвкушение зрелища, любопытного, а вместе с тем и внушающего благоговение. Я остановился и увидел объявление, гласившее, что сейчас состоится собрание миссионеров и что миссионер туземного происхождения, преподобный Уильям Хебеккук из (тут следовало название колонии, откуда я отправился на поиски приключений) будет представлен публике и выступит с кратким обращением. Не без труда пробившись внутрь, я прослушал два или три выступления вводного характера, предварявших появление г-на Хебеккука. Одно из них поразило меня своим неслыханным нахальством. Оратор заявил, что группа племен, представителем одного из которых был г-н Хебеккук, являлась, по всей видимости, потомством десяти потерянных колен Израилевых. Я не рискнул вступить с ним в спор, но был разгневан и оскорблен, что оратор пришел к такому нелепому заключению, не имея для того сколько-нибудь существенных оснований. Честь открытия истинных десяти колен принадлежала мне и только мне. Я все еще был вне себя от возмущения, когда зал сдержанно загудел в предвкушении самого главного, и г-на Хебеккука, наконец, вывели на всеобщее обозрение. Читателю легко представить удивление, охватившее меня, когда я увидел, что это не кто иной, как мой старый друг Чаубок!

Челюсть у меня отвисла, а глаза едва не вылезли на лоб от изумления. Бедняга был страшно напуган, и гром аплодисментов, приветствовавших его появление, казалось, привел его лишь в пущее замешательство. Не берусь передавать содержание его речи — я мало что слышал, ибо едва не задохнулся, пытаясь совладать с наплывом чувств. Уверен, что уловил слова «Аделаида, вдовствующая королева», а вскоре после них, кажется, прозвучало «Мария Магдалина», но в тот момент я счел за лучшее покинуть зал, боясь, как бы меня не вывели насильно. Уже на лестнице я услыхал еще один взрыв продолжительных и восторженных аплодисментов, судя по которому, аудитория была выступлением довольна.

В душе моей преобладали чувства, весьма далекие от торжества, но я подумал о том, как впервые встретился с Чаубоком, о сцене в сарае, о его бесконечном вранье, о многократных покушениях на бренди и о множестве других случаев, которые я счел слишком незначительными, чтобы на них останавливаться, — и в результате не мог не испытать некоторого удовлетворения, уповая на то, что мои усилия повлияли на перемену, какая, без сомнения, в нем произошла, и обряд, мною совершенный, пусть и непрофессионально, в верховьях реки на диком нагорье, не прошел для него даром. Верю, что всё, написанное мною о нем в первых главах, не послужит его очернению и не повредит ему в глазах нынешних работодателей. Тогда он был еще нераскаянным грешником. Мне непременно нужно найти его и поговорить с ним; но прежде чем я выберу для этого время, надо, чтобы эти страницы оказались в руках у публики.

У меня появилось предчувствие, что на пути у задуманного предприятия могут встретиться осложнения, и это немало меня тревожит. Пожалуйста, как можно скорее примите участие в подписке. Письма направляйте в Мэншн-хауз, на имя лорд-мэра[51], к которому я обращусь с просьбой обеспечить регистрацию имен и сбор взносов, пока мной не будет организован соответствующий комитет.