Эльф из Преисподней

Глава 11

Появление эльфийки, пусть и такое громогласное, меня обрадовало. Я соскучился по ощущению вещи поблизости.

— Это моя сестра Софья, — объяснил я Петру, озадаченно вскинувшему брови, — хоть она временами и любит нагнать драмы и порисоваться, на самом деле она очень милая девушка. Особенно в постели, когда никто не видит.

Я предполагал, что покраснеет сестра; но она побелела, испуская такую ярость, что грозила вот-вот испепелить всех собравшихся в комнате. А вот Петра бросило в краску. Дворянин зашлёпал по-детски губами, переводя растерянный взгляд с меня на Лютиэну и обратно — маятник его недоверия раскачивался всё сильнее.

— Ты! И! Твои! Тупые! Шутки! — Несмотря на то, что лицо Лютиэны скуксилось, словно она готовилась заплакать, я чувствовал её истинные эмоции. Она мгновенно сориентировалась в обстановке и выбрала правильный курс действий. А состоял он в том, чтобы выставить меня чудаком с паршивым юморком.

Чего я не рассчитал, так это того, что Лютиэна подлетит к кровати, схватит подушку и примется колотить меня по голове. Во все стороны полетели перья и пух.

Изловчившись, я перехватил ладони эльфийки. Она вырвалась и выбежала из комнаты, едва сдерживая слёзы.

Ставший свидетелем неприглядной сцены Пётр покачал головой.

— Не знаю, что у вас за нравы в вашей…

— Деревне, — подсказал я. Мы с сестрой заранее условились изображать сельские дарования.

— В вашей деревне, — продолжил младший Белавин, — однако шутить так — это не просто глупо… но и опасно. А что, если кто-то поверит? В столице с такими вещами не заигрывают. У вас век просвещённый, но и под светский суд попасть за… кровный разврат… можно легко.

До чего скучные порядки! Я допил взвесь чувств Петра, взбудораженного представлением, и подумал, что не так уж плохо получилось. Но впоследствии, пожалуй, стоит придержать отношения с сестрицей при себе. Разбираться с целым государством, указывавшим смертным, с кем и как им спать, я не намеревался. Сами виноваты, что взрастили этакого монстра.

— Да, признаю, перебрал, — сказал я, — пойду извинюсь.

— Доброе дело.

Я вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. Миновал коридор, повернул за угол — и столкнулся нос к носу с поджидавшей меня Лютиэной. Ни следа недавней истерики у сестры было не найти. Ожидаемо, ведь она её разыграла.

А вот чего она не разыгрывала, так это недовольства по поводу княжны Ольги.

— Никаких больше шуточек о нас с тобой, — твёрдо начала эльфийка, — После заключения контракта ты сильно изменился. Иногда я подозреваю, что из твоей головы выскребли все представления о приличиях вместе с инстинктом самосохранения и вместо этого набили протухшими яйцами.

— Признаю, перегнул. Но ты видела его рожу? Такая прелесть…

Уголок рта Лютиэны нервно дёрнулся, и я закатил глаза.

— Хорошо-хорошо.

Имей я возможность покидать тело и обратиться к истинному своему могуществу, меня вряд ли сдержали бы зыбкие понятия о поведенческих нормах. Увы, хоть я и был на голову сильнее смертных, но стая рыб-зубаток загрызёт и кита…

Пораженческие мысли? Какая глупость! Я всё ещё оставался лучшим среди лучших, высшим демоном! Просто… просто подыгрывал.

Лютиэна вновь заговорила, но я не слушал. Даже в гневе и людской форме сестра оставалась красива, и я невольно залюбовался ей.

Когда эльфийка поняла, что её слова пропускают мимо ушей, в бок мне прилетел острый локоток, и я соизволил послушать её. Ради приличия даже поохал, почёсывая рёбра. Смерив меня усталым взглядом, Лютиэна начала сначала:

— Ты наговорил глупостей княжне, и она кипит от злости. Если бы ты провалил экзамены, то она бы точно приказала тебя отловить и выпороть, а может, и повесить где-нибудь в лесу. К счастью, хоть ты и дурак, но не идиот. Всё же влияние семьи сказывается, так что уж людские стандарты ты проходишь. На время обучения социальный статус ничего не значит, и разбираться с тобой она будет в стенах академии.

— Она всего лишь человек, — отмахнулся я, — что она может мне сделать? Натравить своих дуболомов, чтобы подстерегли в укромном местечке?

— Может быть, а может быть, что-нибудь похуже. Даже люди иногда способны вызвать головную боль.

Лютиэна легко постучала костяшками пальцев мне по лбу.

— Не будь таким беспечным. Ты хотел повидать Землю, а не настроить её против себя.

— Хорошо, что ты беспокоишься за меня.

И я не кривил душой: моя вещь заботилась обо мне, и это доставляло истинное удовольствие.

— Кому-то же из нас двоих нужно работать мозгами, — ухмыльнулась сестра. И вдруг её настроение рвануло вниз, — И уж будь уверен, я в курсе того, о чём ты с ней разговаривал. Слухи уже расползаются! Что я тебе говорила о том, чтобы таскаться за другими девушками? Да ещё за людьми?

Должно быть, последнее для эльфийки стало особенно сильным ударом по самолюбию. Рассчитывать на то, что найдётся человек, который может сравниться по красоте с остроухими, не приходилось.

Я положил сестре руки на плечи, доверительно наклонился.

— Если до тебя доходили слухи, то ты должна знать примерное содержание разговора. А раз так, ты, конечно, сообразила, что не так очаровывают девушек. Я просто веселился над ней. Ничего серьёзного, ничего долгоиграющего — просто она стояла такая самодовольная, что захотелось сбить с неё спесь.

И только договорив, я призадумался. А сколько в моей речи притаилось лжи? Собирался ли я действительно в ближайшее время организовать гарем? Если так, то я определённо делал что-то не так. Не подходил к вопросу серьёзно, для начала. Но… моя рука поднялась, палец скользнул по гладкой щеке Лютиэны. Я ни разу не делал вещью живое существо. Могло ли это повлиять на моё восприятие?

Могло ли естественное увлечение демона своей вещью со стороны восприниматься как любовь? Мы не были способны на любовь, она обжигала нас, вредила нашей сути, как, к примеру, сострадание или светлое счастье. Но, возможно, комбинация обстоятельств породила нечто, что невежественный ум назвал бы влюблённостью?

В таком случае любой демон был влюблён в свои вещи. Но это не имело ничего общего с тем, что под любовью подразумевали смертные. Нас приводила в восторг объективность, рождавшаяся из объектности, служила наркотиком для нашего восприятия. Не более.

Эльфийка отстранилась, сложила руки на груди. Где-то внутри, под слоями напускного, в ней горели те тёплые, воздушные чувства, что я никогда не сумею поглотить. Но впитать её ревность я мог.

— Хитрые оправдания, но ты просто не умеешь обращаться с женщинами. Если бы не я, сидел бы один, пока мхом бы не зарос.

— Раскаиваюсь, — солгал я, — к слову, выходит, что девушек пускают в мужские корпуса.

— Меняешь тему, — проворчала Лютиэна, но смилостивилась, — Да, а вот парням нечего делать у девушек. Женское общежитие даже забором обнесли. Поговаривают, что и псов по ночам выпускают, но не верится. Глупость какая-то.

— Учту, — мягко улыбнулся я и наклонился к ней, но она выскользнула из намечавшихся объятий. Показала язык.

— Устроил романтику на проходном дворе! И я всё ещё обижена. Продолжишь шутить — и я пошучу. А мои шутки тебе не понравятся.

— Будешь угрожать — отшлёпаю, как ребёнка, — сказал я.

И был при этом полностью серьёзен. Вредить вещи я не мог, но показательно унизить, приравняв её выходки к детским шалостям… почему нет?

На секунду в Лютиэне забурлил фонтан чувств, которые я не успел расшифровать. Затем внезапный всплеск пропал.

Громко хмыкнув, Лютиэна развернулась и затопала прочь, всем своим видом выражая крайне невысокое мнение обо мне.

Я вернулся в свою комнату. Стянул ботинки, улёгся на постель, заложив руки за голову. Пётр уже разложил вещи и, судя по виду, куда-то собирался.

— Простила?

— Женская душа — потёмки.

— Да, нелегко с сёстрами…

— У тебя есть?

Пётр отчего-то смутился.

— Нет, только Виктор, старший мой. Я так… разговор поддержать.

Врать бедолага совершенно не умел, и его нехитрое смущение позабавило меня. Вдаваться в подробности не стал — чутьё подсказало, что ничего интересного всё равно не откроется. Вместо этого затронул другую тему.

— Я думал, все дворяне относятся к черни как к грязи, но тебя моё происхождение, похоже, совсем не волнует.

— Так какие из нас дворяне? Отец еле-еле выскреб наследуемое, поместья нет и не предвидится. Хорошо, что в академию попали, а то б горбатиться на чиновничьих хлебах. А мне такого счастья даром не надо. Цифры эти… Путаюсь в них вечно.

Кто бы мог подумать! Оживший шкаф — и не больно-то умён. Но я снисходительно простил глуповатость Петра. Ходили по свету недостатки куда хуже.

— Пойду пройдусь до кухни, пригляжусь, чем потчевать нас будут, — в пустоту сказал он и прибавил, — Не присоединишься? До вступительной церемонии делать всё одно нечего.

За те дни, что я провёл в эльфийском теле, смириться с необходимостью поглощать пищу так и не удалось. Приятно, что хоть не приходилось её затем исторгать, но тем не менее ограничения смертной оболочки навевали тоску. Я отказался, попросив его принести кусочек сахара.

— Зачем? — удивился Пётр.

— Ублажить местных духов, конечно же.

Отнёсся к этой идее Белавин-младший крайне скептически, но согласился. Скрипнула дверь, выпуская соседа, и я остался один.

Теперь по вселенскому закону плотности происшествий стоило ждать посланцев от мстительной княжны. Но мерно тикали настенные часы, отсчитывая пустые, бестолковые промежутки. Устав ждать развлечений, я позволил телу скользнуть в объятия короткого полуденного сна.

Главный зал императорской академии был битком набит. Как-то так получилось, что мы с Лютиэной стали центром маленькой компании. Радостно помахав, к нам пробилась Кана, а чуть позже присоединились Пётр с Виктором, старательно делавшим вид, что он не с нами. От Белавина-старшего тянулась ниточка обиды на себя и злости на других — где-то он умудрился оплошать.

Периодически он вытаскивал из внутреннего кармана пиджака стопку засаленных карт, начинал перебирать их, всматриваясь в каждую отдельную суровым взглядом дознавателя, ищущего преступника. А сударь у нас картёжник, оказывается.

Дождались новоявленные студиозы цепочки преподавателей, которые выстроились на сцене позади ректора — молодого франта, отчаянно напускавшего на себя серьёзность. Получалось из рук вон плохо: то и дело он сверкал улыбкой, забывая о необходимости вести себя степенно. Одет он был во всё красное, и венчала его огненную натуру копна рыжих-прерыжих волос.

— За какие это заслуги его поставили главным? — тихо спросил я у Петра.

— Это же Аркарис. На всю империю таких, как он, магов девятого ранга по пальцам можно пересчитать.

Привычно подавив раздражение, поднимавшееся, едва речь заходила о рангах, я сказал:

— Он и правда такой молодой или продлевал себе жизнь?

Виктор с отчётливым презрением хмыкнул — как же, деревенская выскочка демонстрировала невежество. А вот Пётр объяснил:

— Ему сто с лишним лет. Ещё Николая Второго видел.

Во мне пробудилось уважение к ректору. Для людей сто лет — огромный срок. Не утратить за это время непосредственности было достижением.

Всё-таки разум смертных был заточен на смерть. И чем меньше был отведённый их виду срок, тем скорее преображалось восприятие мира.

Скучнейшая церемония сопровождалась патриотическими речами и громогласными аплодисментами. Отгремев приветственной скороговоркой, Аркарис представил преподавателей и расписал студенческий быт на ближайшие годы. Я слушал вполуха. Моё внимание привлёк странный силуэт, что прятался за учителями.

Это было живое существо. И хотя я находился на порядочном расстоянии от платформы, если поднапрячься, до меня долетали обрывки чувств собравшихся на ней людей.

Всех, кроме таинственной фигуры.

За всю мою долгую жизнь я не встречал ничего подобного. Даже боги испытывали эмоции.

— Я бы хотел сделать ещё одно объявление! — завёл новую шарманку ректор, — Пресвятая церковь питает живой интерес к достижениям нашего славного заведения, равно как и к обучающимся в её стенах дарованиям. И в этом году в знак добрых намерений она прислала к нам посланца, который будет учиться здесь наравне с вами. Его императорское величество даровал своё высочайшее позволение на то, чтобы викарий Хайман прошёл с вами от начала до конца, познал радости и горести студенческого бытия и помог вам не свернуть с истинного пути — пути верующего иешуанца!

Несмотря на воодушевление в голосе Аркариса, источал он неохоту, сомнение и возмущение. Однако это никак не отражалось на его поведении, из чего я заключил, что он и в самом деле был не так прост, как казался.

Силуэт скользнул меж учителей. Доля мига — и вот рядом с ректором возник хрупкий юноша. Его бледность отчётливо проступала под светом сотен ламп. Длинные заострённые уши бросали вызов потолку.

Хайман широко улыбнулся, демонстрируя ровные жемчужные зубы. Среди них выступали два длинных, острых клыка.

Несмотря на видимое радушие, викарий не испускал эмоций. Никаких. На его месте могла бы стоять табуретка, и ничего бы не изменилось.

— Благодарю за оказанную честь, ректор Аркарис, — сказал Хайман. Он с рассеянной благосклонностью оглядывал собравшихся студентов, — И хоть я здесь на правах простого ученика, сейчас мне бы хотелось затронуть свои обязанности духовного наставника. Я смиренно прошу всех присутствующих поддержать мою молитву к Господу нашему Иешуа.

— В таком не отказывают, — коротко кивнул ректор.

Хайман воздел руки и заговорил. Без особой охоты его слова подхватили студенты:

— Боже яростный, дай нам силы не простить врагам нашим…

А я, присмотревшись к пустым, рептильным глазам викария, немало озадачился. В них не сверкал проблеск интеллекта, свойственный разумным видам. И Хайман не излучал эмоций. Странная аберрация, не встречавшаяся на Мундосе.

Похоже, что Лютиэне викарий не нравился. От сестры исходило явственное отвращение. Я успокаивающе коснулся её ладони, сжал на мгновение, напоминая, что я рядом.

У меня появилось предчувствие, что в будущем викарий доставит немало хлопот.

Когда молитва кончилась, Пётр вполголоса произнёс:

— Надо же, живой вампир. И чего им у себя в Москве не сидится… Мерзкие они.

Но что для Белавина-младшего вполголоса, то для нормального человека — разговор во всю мощь лёгких.

— Ты бы поднапрягся, Петя, а то дальние ряды не расслышали, — одёрнул брата Виктор. Тот виновато замолчал.

Закончился вечер без происшествий. Вампир, убедившись, что новые ученики проявили достаточно религиозного пыла, чтобы не замёрзнуть в летнюю ночь, сошёл с платформы и растворился в толпе. С его скоростью — лёгкий подвиг. Я прикинул, что он как минимум не уступал эльфийским показателям, а то и превосходил их.

После окончания церемонии ученики разошлись. Я пожелал доброй ночи Кане, улыбнулся сестре — та не ответила. Ещё дулась.

В общей комнате кровати стояли в ряд. Виктор выбрал ту, что подальше от моей; Пётр оказался меж нами. Белавин-младший обещание сдержал и отдал мне сахар. Я закинул его в блюдце с водой и поставил его у открытого окна. Сойдёт вместо цветочного нектара для Дженни: пора было приручить своевольного фамилиара.

Виктор на мои приготовления неодобрительно покосился.

— Деревня…

И хотя Пётр извинился за поведение брата, было заметно, что и он не одобряет всех этих заигрываний с духами, домовыми и прочей нечистью. Я тоже не одобрял, сказать по правде. Чем склонять мелкую сошку к сотрудничеству, проще было её принудить.

Жаль, что с пикси это золотое правило не работало.

Погасили огни. Я лежал в постели и слушал, как раздеваются соседи. Не то от большой скромности, не то по велению приличий дворянчики не пожелали обнажаться при свете.

Или не захотел один Виктор? Уж больно часто косился на него Пётр, ожидая подтверждения, прежде чем действовать.

Какие бы секреты ни окружали двух аристократов, рано или поздно они выплывут наружу. Такова была суть тайного — становиться явным.

А пока я позволил телу уплыть в царство сна.

Из которого его грубо выдернули, начав топтаться по лицу.