Физрук: на своей волне 8

Глава 25

Я ехал по вечерней дороге, позволяя потоку машин самому нести меня вперёд. Город начинал погружаться в серый сумрак. Именно в такие часы чаще всего происходят нужные разговоры.

Телефон зазвонил неожиданно, и имя на экране заставило меня чуть усмехнуться. Майор Борисов редко звонил просто так.

Я принял вызов и включил громкую связь.

— Слушаю, товарищ майор.

Борисов не стал тратить время на приветствия.

— Я прекрасно знаю, Володя, что ты продолжаешь заниматься своим самостоятельным расследованием.

— Допустим, — ответил я.

— Тогда скажи мне прямо. Удалось ли тебе что-нибудь нарыть по этому вопросу?

Я несколько секунд просто ехал, слушая шум шин по асфальту и оценивая даже не сам вопрос, а то, зачем он был задан. В прошлый раз этот человек уверял меня, что ему неинтересны подобные истории и он не собирается лезть в чужие схемы и портить себе карьеру.

Теперь майор звонил сам.

— Скажи мне, товарищ Борисов, — заговорил я, — с какой целью ты этим интересуешься?

Я задал вопрос предельно прямо. Если человек резко меняет позицию, значит, изменились обстоятельства, и я это слишком хорошо понимал.

В трубке помолчали, но на этот раз Борисов не ушёл от ответа.

— Я подумал над тем, что ты тогда сказал, — начал майор. — И понял, что хочу служить в полиции, а не просто работать в ней. Я пришёл туда не за тем, чтобы закрывать глаза и считать дни до пенсии. И если рядом происходит то, о чём ты намекал, значит, этим нужно заниматься. По-настоящему.

Я слушал молча и отмечал, что голос у Борисова теперь звучал иначе, чем в прошлый раз.

— Я прислушался к твоим словам, — добавил майор. — Теперь хочу понять, есть ли у нас повод двигаться дальше.

— Информация есть, — заверил я и следом задал Борисову вопрос, который уже давно сформулировал для себя.

Вопрос был жёстким и прямым. Вопрос о том, при каких обстоятельствах он действительно будет готов пойти до конца и взять за горло человека, имя которого мы оба прекрасно понимали без произнесения вслух.

Я слышал дыхание Борисова и понимал, что сейчас он пытается решить для себя, готов ли он вообще идти дальше.

— То, о чём ты меня просишь, Володя… возможно только при неопровержимых доказательствах.

— Согласен, но ты же сам сказал, что хочешь не работать, а служить. Тогда иди на риск. Доказательства я тебе предоставлю.

Борисов снова не ответил сразу.

Я продолжил уже твёрже:

— Тебе нужно быть готовым действовать быстро, когда я скажу.

Майор понял, о чём речь: я услышал, как он выдохнул.

— Я согласен, — сказал Борисов.

— Хорошо. Я дам тебе знать.

— Жду…

Я уже подъезжал к школе, когда телефон снова завибрировал.

— Да, Соня. Я тебя внимательно слушаю.

По её голосу сразу стало понятно, что что-то пошло не по плану. Голос у неё был взволнованный, будто она говорила быстрее, чем успевала думать.

— Володь, тут такое произошло…

Я сбавил скорость и повернул во двор школы, где уже должны были собираться ученики для поездки на второй день олимпиады.

— Соня, сейчас выдохни и скажи мне ещё раз. Такое — это какое? Хотя можешь не говорить, — сказал я, заметив завуча у крыльца школы. — Я уже подъехал, сейчас всё расскажешь на месте.

Я убрал телефон, припарковал машину и вышел, закрыв дверь. Во дворе уже стоял автобус, молодёжь переговаривалась, Марина проверяла списки. Но вся эта обычная утренняя суета будто отодвинулась на второй план, потому что Соня стояла у входа в школу и смотрела на меня выпученными глазами по пять копеек.

Завуч заметила меня и сразу, почти бегом, направилась навстречу.

— Володя… — начала она ещё издалека.

Я остановился, давая ей возможность отдышаться.

— Спокойно. Что случилось?

Она на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с мыслями.

— Мне только что позвонили из оргкомитета. Школа, с которой сегодня финал… они изменили состав участников. Не просто изменили, они дозаявили спортсменов из СДЮШОР.

— То есть?

— То есть теперь нашим ребятам будут противостоять не школьники, а фактически профессиональные спортсмены. Нам об этом сообщили только сегодня утром.

Я молчал несколько секунд, глядя на школьный двор, где молодёжь смеялась и не подозревала, что правила игры только что переписали.

— Можно это оспорить? — уточнил я.

Соня покачала головой.

— Нет. Формально они ничего не нарушили. Всё по документам чисто… Володя, это совсем другой уровень. Наши ребята просто дети по сравнению с ними.

— Ничего, справимся.

Завуч смотрела на меня так, будто ждала истерики или хотя бы раздражения, но не получила ни того, ни другого.

— Ты серьёзно? — шепнула она.

— Вполне.

Соня кивнула, но я видел, что напряжение никуда не делось.

— Я верю тебе, — призналась она. — Но я не представляю, как об этом сказать ребятам.

— Не надо им ничего говорить сейчас. Я сам поговорю с ними, когда приедем на место.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — заверил я. — Соня, ты же понимаешь, что от того, какой настрой у тебя, у меня, у Иосифа Львовича и у Марины, зависит настрой ребят сегодня.

— Понимаю…

— Тогда верни на лицо уверенность, им сейчас нужна именно она.

Соня глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь стряхнуть с себя тревогу.

— Хорошо, Володя. Я так и сделаю.

Мы вместе направились к автобусу, где уже собирались ученики и Марина с Львовичем. Дверь с шипением открылась, и мы начали заходить в салон. Ребята переговаривались, обсуждали предстоящие финалы и явно ещё не знали, что правила игры изменились.

Я занял место впереди и повернулся к салону, когда автобус тронулся с места.

— Так, внимание, — начал я. — У меня для вас есть новость. Сегодня у нас поменялись соперники.

По салону прошёл тихий ропот.

— В каком смысле? — спросил Кирилл.

— В прямом, — ответил я. — Сегодня нам будут противостоять ребята из спортивной школы олимпийского резерва.

Несколько человек переглянулись, все до одного смотрели на меня вопросительно.

— Да, они сильнее, опытнее и тренируются больше, — продолжал я, видя напряжение ребят. — Но знаете, что это означает на самом деле?

Ребята молчали, ожидая продолжения.

— Это означает, что нас боятся.

В салоне удивлённо хмыкнули.

— Если бы в нас не видели угрозы, никто бы не менял состав в последний момент. Значит, они не уверены в себе и решили подстраховаться.

Я медленно обвёл взглядом ряды.

— А если нас боятся, то наша задача простая: показать, что бояться есть за что. И что уважать тоже есть за что.

Я сделал паузу и прямо спросил:

— Вы готовы это сделать?

Я видел лица ребят, ещё недавно растерянные, напряжённые, ищущие во мне ответ, который они сами боялись произнести.

Сначала заговорил один, потом второй, потом сразу несколько голосов наложились друг на друга, словно прорвало плотину.

— Да, Владимир Петрович, мы готовы…

— Нам всё равно, против кого выходить…

— Мы не снимемся… Мы будем биться…

Говорили вперебой, и в их словах была злость, страх и странное упрямство. Я просто кивнул в ответ, будто это было само собой разумеющимся и другого варианта никогда и не существовало. Но внутри я отметил чётко и холодно: сработало.

Я перевёл взгляд на Соню. Она сидела чуть поодаль, сжав руки на коленях. Ещё несколько минут назад она реально готовилась услышать «приговор», но теперь напряжение постепенно отпускало. Завуч смотрела на ребят, слушала их слова и словно заново собирала себя из осколков.

Соня тихо выдохнула, почти незаметно, но я это увидел и понял, что теперь она снова с нами.

Кирилл поднял на меня взгляд.

— Владимир Петрович… мы правда можем выиграть?

— Вы уже сделали главное, — ответил я. — Вы перестали искать причину проиграть.

Автобус свернул к школе, где проходила олимпиада. За окнами мелькали серые корпуса, флаги у входа, толпы учеников и преподавателей.

Мы остановились у главного входа. Ребята начали подниматься со своих мест, поправлять форму, и я видел, как у каждого из них внутри сейчас крутится один и тот же механизм — страх и азарт, смешанные в равных пропорциях.

Мы вышли из автобуса, и я почувствовал знакомое ощущение чужой территории. У входа нас уже ждали. Та самая женщина лет сорока с короткой стрижкой и холодной улыбкой стояла у крыльца.

Тётка подошла к нашей Соне, но говорила так, чтобы слышали все.

— Вы наверняка уже знаете о замене, — начала она вежливо, но в голосе сквозила тонкая издёвка. — Уж простите за неудобства, но у нас случилось несчастье. Все наши ребята получили травмы. Такое бывает… спорт — дело опасное.

Я видел, как она наслаждается ситуацией, демонстрируя превосходство. Женщина уже была уверена в победе и позволяла себе вежливо унижать соперника заранее.

Она перевела взгляд на наших ребят и добавила почти ласково:

— Впрочем, по правилам соревнований вы вполне можете сняться с участия. Это не будет считаться поражением.

Слова были сказаны мягко, почти заботливо, но смысл был простым и прозрачным: вам здесь не место, уходите по-хорошему.

Она не торопилась уходить. Наоборот, словно решила выжать из момента максимум удовольствия.

— И тем более, — продолжила она, — у вас ведь уже есть призовые места по нескольким дисциплинам. Это, согласитесь, тоже результат. Просто… боюсь, что победы сегодня вам не видать как своих ушей, — выдала она с лёгким вздохом, наблюдая за реакцией ребят. — Так что, как я понимаю, вы будете сниматься?

Дама наконец сказала это прямо.

Я дал ей договорить до конца, а только потом сказал, как отрезал:

— Нет, милочка, наш 11 «Д» класс не сдаётся. Мои ребята будут бороться до победного конца.

Дама, похоже, не ожидала именно такого ответа. Она слегка приподняла подбородок, вздёрнула нос и улыбнулась своей вежливой улыбкой.

— Что ж, — холодно резюмировала она. — Это ваше право.

После развернулась и пошла к входу, всем своим видом показывая, что разговор окончен и исход ей уже известен.

Я недолго посмотрел на вход школы, куда она исчезла.

— Красиво работает, — хмыкнул я самому себе.

Завуч услышала, подошла ближе и посмотрела на меня вопросительно.

— Ты про что?

Я на секунду задумался, стоит ли говорить вслух, но решил не скрывать очевидное.

— К тому, чтобы мы не выиграли ни одной дисциплины.

Завуч замерла, не сразу поняв смысл.

— Ты думаешь, это… специально?

— Даже не думаю. Я знаю, как это делается.

Мы вошли в здание через стеклянные двери. Команды разминались, тренеры что-то объясняли, а свистки резали воздух. Мои ребята остановились чуть плотнее друг к другу, словно сбиваясь в стаю. Я сделал вид, что просто осматриваюсь, хотя на самом деле начал анализировать.

Первых я увидел у дальней стены. Боксёры.

Они стояли группой, разминая плечи и кисти. Один крутил руки, другой работал с резинкой, третий бил в лапы, которые держал тренер. Ребята были явно обученные.

Чуть дальше, на матах, разминались борцы. Один из парней легко поднял напарника и мягко положил на ковёр, словно тот ничего не весил. Затем они поменялись ролями, и всё повторилось с той же точностью.

Слева от них разогревались баскетболисты. Высокие, сухие, с длинными руками и ногами… серьёзные ребята.

Я перевёл взгляд на своих и почувствовал, как внутри что-то тяжело осело. Сравнение возникло само собой и было беспощадным.

Это было как небо и земля.

И, увы, не в нашу пользу.

Я заметил девочек чуть дальше, у зеркальной стены. Художественная гимнастика. Они растягивались с какой-то пугающей гибкостью, которая появляется только после тысяч часов тренировок. Одна легко ушла в шпагат, другая подняла ногу выше головы и держала так, будто это не требовало никаких усилий.

Мда… это уже было никакое не соревнование школ, а показательное выступление.

Мои ребята тоже всё видели. Они начали оглядываться чуть чаще и чуть дольше задерживать взгляд на соперниках.

Ко мне подошёл Борзый.

— Владимир Петрович… я некоторых борцов знаю.

— И что? — я повернулся к пацану.

Он кивнул в сторону матов.

— Очень серьёзные ребята. Мы с Бибой, Бобой и Ваней раньше с ними пересекались на соревнованиях. Тогда ещё боролись… но даже тогда проигрывали. А сейчас тем более проиграем… Они давно уже серьёзно не тренируются.

Я слушал молча. Посмотрел на борцов ещё раз, затем перевёл взгляд на своих ребят. Они были другими: менее отточенными и подготовленными, но в их взглядах уже не было паники.

— Понял, — наконец ответил я Борзому.

Пацан ждал, что я скажу что-то ещё, но я не стал. Правда иногда демотивирует хуже любого врага.

Первыми начались соревнования по борьбе. Боба, Биба и Ваня держались вместе, и я видел, как пацаны волнуются. Они уже знали, против кого им предстоит выйти.

— Владимир Петрович… мы их знаем, — первым заговорил Боба.

— Я в курсе, — заверил я.

— Там мастера спорта есть, — добавил Ваня.

Биба нервно усмехнулся.

— Мы раньше хоть тренировались нормально. Сейчас… сами понимаете.

Я помолчал, обдумывая свой ответ.

— Пацаны, я всё прекрасно понимаю.

Они подняли на меня глаза, и я продолжил:

— Это мошенничество. Причём наглое. Вас сейчас ставят против профессионалов. И я ничего не жду от вас в плане результата, — обозначил я. — Ни медалей, ни чудес. Просто выйдите и покажите всё, на что способны.

Они молчали, слушали, и я произнёс то, что считал главным:

— Страшно не проиграть. Намного страшнее сдаться, даже не поборовшись.

Я видел, как у всех троих изменился взгляд. В нём появилась злость.

Участников начали вызывать на ковёр.

— Первый поединок! Приготовиться!

Боба шумно выдохнул.

— Пошёл, — сказал он и дважды хлопнул себя по груди ладонью.

Мой пацан вышел на ковёр. Напротив него уже стоял соперник — высокий, сухой парень. Мастер спорта.

Они сошлись в центре, пожали руки и разошлись. После началась схватка. Я потёр мокрые от волнения ладони, прекрасно понимая, как непросто будет моему ученику.

С первых секунд стало видно, насколько разный у них уровень. Соперник двигался экономно и точно, будто заранее знал, куда пойдёт каждый шаг Бобы.

Боба же первым пошёл вперёд. Смело, почти отчаянно. Он попытался взять захват, но соперник мягко ушёл в сторону и мгновенно перехватил инициативу. Первый бросок был быстрым и чистым. Боба ударился о ковёр спиной, и по залу прокатился гул.

Я стиснул зубы, но не отвёл взгляд.

Боба поднялся сразу и снова пошёл вперёд.

Второй заход оказался ещё жёстче. Соперник работал уверенно, снова провёл приём и уложил Бобу на ковёр. Очки росли, разрыв увеличивался.

Но Боба вгрызался в каждую секунду схватки, цеплялся за ноги, пытался перевести борьбу в партер, упирался так, будто от этого зависело нечто большее, чем счёт на табло.

Я видел, как лицо пацана постепенно краснеет, дыхание сбивается и движения замедляются. Но Боба продолжал лезть вперёд.

Увы, последний бросок был решающим. Он был проведён чисто, технично и без шансов для моего пацана.

Свисток разрезал зал, и поединок был окончен…

Боба некоторое время лежал на ковре, затем медленно поднялся, тяжело дыша. Он проиграл, и проиграл без вариантов, но в его взгляде всё ещё была злость и упрямство.

Боба сошёл с ковра и подошёл ко мне, с красным лицом и мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу.

Я положил руку ему на плечо и сжал крепко, по-мужски.

— Я тобой горжусь, — подбодрил я пацана.

— Спасибо, — прошептал он, смотря в пол.