Глаза Фемиды

Глава четырнадцатая. Идет охота

Начальник исправительно-трудового учреждения (ИТУ), майор Глухов эту ночь из-за совершенного побега не спал — организовывал погоню и поиск, и попутно разносил подчиненных, не умеряя своих в этом деле природных способностей и опыта, приобретенного за двадцать с лишним лет службы в исправительно-трудовых учреждениях, в просторечии: тюрьмах и колониях. Когда молодой солдат Глухов демобилизовался после службы в органах «Смерша» Белорусского фронта, то с удивлением обнаружил, что жить «на гражданке» не умеет и ни к чему, кроме погонь, задержания и конвоирования не приспособлен. Как применить это свое умение в мирной жизни и хоть как-то устроиться в ней, Глухов не представлял и поэтому с ходу принял предложение военкомата продолжить службу в войсках МВД, попросту — в охране лагерей, которые после войны размножались с той же скоростью, с какой прибывали в страну бывшие военнопленные и прочие перемещенные лица. Спрос на честных служак в НКВД был большой и поэтому, начав с простого надзирателя, Глухов постоянно поднимался по служебной лестнице, дослужившись, можно сказать, до потолка карьеры, после которого можно уже думать и о спокойном отдыхе на пенсии — достиг должности начальника колонии общего режима в областном центре. При колонии имелась производственная зона, в которой, осужденные за малозначительные преступления, умельцы обменивались уголовным опытом и попутно выполняли весьма ответственные заказы для оборонного машиностроения. В прошлом, все заключенные были людьми трудовыми, работать умели и любили, и со своими заданиями справлялись, применяя смекалку, рационализацию и изобретательность. От изобретателей из своей зоны Глухов и пострадал, да так, что слово «изобретатель» для него стало навсегда ругательным, хуже матерного.

Как раз через дорогу от ИТУ, тоже за колючей проволокой, функционировал один из заводов «среднего машиностроения», на котором периодически случались задержки заработной платы рабочим и ИТР. Причин тому было несколько, не будем их разбирать. Да и какая разница рабочему, по чьей вине произошла задержка и по какой причине у его детей чай без сахара, а у него самого — без мясной пищи в глазах круги и треугольники рябят. В таком состоянии не до работы. Недовольство нарастало, голодный бунт зрел и однажды его прорвало: забастовал инструментальный цех. Инструментальщики — элита рабочего класса, специалисты высокой руки, мастера. Без их пресс-форм и оснастки всему заводу стоять и ничем их не заменить. О чрезвычайном происшествии, какого не только в области — в стране не бывало, немедленно донесли и горкому и обкому КПСС. Последовала резолюция: деньги найти и выплатить, а зачинщиков забастовки наказать, чтоб другим неповадно было и родным навсегда заказывали. Так и произошло: деньги выплатили, цех заработал, а виновным признали Димку Кукарского, молодого фрезеровщика, между прочим даже комсомольца, вся вина которого состояла в том, что он выключил цеховой рубильник, после чего рабочие разошлись и никто, включая мастера, не захотел включить его снова. Объективно оказалось, что никто ничего плохого не делал, запретного не совершал и активно протест не выражал, за исключением Кукарского. Его одного и арестовали, а потом и судили показательным судом за хулиганство с особым цинизмом, призыв к массовым беспорядкам и сопротивление властям. Выездная сессия вкатила Димке «на всю катушку» и назначила отбывать срок в колонии, что напротив. Друзья по цеху первое время носили Димке передачи, а потом забыли и перестали — ну сколько можно. С крыши цеха в производственной зоне можно было увидеть, как по заводской территории ходят девчата в белых халатах, возле инструментального цеха на столике режутся «в козла» его вчерашние товарищи. И среди них, с веселым и довольным лицом, тот, кто шепнул ему на ухо в злополучный день забастовки: «Выключай рубильник и выдерни рукоятку». Дмитрий его на допросах не выдал, а он за это даже не навестил ни разу. Вот тебе и рабочая солидарность. После таких раздумий, Димка загрустил, и надумал искать справедливости и пересмотра дела в Москве. Обычно считается, что в Москве справедливости значительно больше, чем в остальном мире, не говоря уже о Сибири. От писем в Москву никогда толку не бывало: они всегда возвращались для рассмотрения к тому, на кого жаловались. Перспективнее считался визит на личный прием к высокопоставленным лицам из Генпрокуратуры. Но для этого требовалась самая малость — свобода передвижения. И Димка надумал как получить эту малость на короткое время.

С воли, от трансформаторной подстанции, через опутанный колючкой забор, воздушная линия электропередачи, из голого алюминиевого провода большого сечения, шла с подъемом вверх, на крышу двухэтажного цеха в производственной зоне, на которую был возможен доступ. Димка оценил это обстоятельство и надумал улететь на свободу по воздуху, а точнее — по проводу. В цехе производственной зоны он свободно выточил себе ролик из гетинакса на подшипниках, надел его на Т-образную рукоятку и спрятал на чердаке цеха. В один из декабрьских дней, когда темнеет еще до окончания смены, он пробрался на чердак, накинул ролик на провод под напряжением и, как на салазках скатился по нему за забор, а там по столбу спустился на землю. Сигнализация, естественно, не сработала и постовые на вышках сквозь дрему ничего не заметили. Димка пробежал двести метров до железной дороги, которая в этом месте шла на подъем и поезда на него шли замедленно, схватился за поручень товарного вагона и исчез, как не бывало. Когда его хватились, то первое время искали в закоулках промзоны, в отвалах стружек, в котлах котельной и других местах. Когда искать почти бросили, пришло сообщение из Москвы, что в приемной генеральной прокуратуры задержан беглый заключенный Кукарский, который этапируется в место отбытия наказания для следствия и суда. За дерзкий побег Кукарскому добавили еще два года, а Глухова понизили в звании и отправили дослуживать на трассу Тавда — Сотник, с отрывом от оставшейся в городе семьи и предупреждением о неполном служебном соответствии. Надеюсь, теперь вам станет понятно, почему майор Глухов изобретателей среди контингента форменным образом ненавидел, как личных врагов. Побег Миронова-Колонтайца, завершись он успехом для сбежавшего, для Глухова предвещал крах карьеры и позорную отставку. Но не от предчувствия этого майор Глухов всю ночь не спал: он организовывал поиски. Вскоре стало известно о визуальном наблюдении поблизости от колонии неизвестного снегоката с мотором и о пристрастии Колонтайца к строительству самодельных нарт, при одновременном попустительстве технорука. В мастерской по ремонту срочно сделали инвентаризацию и обнаружили недостачу двух бензопил. Сложив эти факты, майор сделал правильный вывод: нужно искать самокатчика в направлении станции. Все дороги, просеки и подступы к станции были немедленно перекрыты оперативными группами с усилением из дружинников. Вся самоходная техника колонии рыскала по давно забытым «усам» лесовозных дорог в надежде напасть на след. Кажется, обложили кругом. «Пока не поймаем — отмены не будет» — предупреждение майора все ловцы помнили и заранее злились на неизвестного им беглеца, нагло вырвавшего их из домашнего тепла. Шла остервенелая охота на человека, бросившего всем им вызов непослушания. Охота еще более азартная, чем на волка, у которого кроме зубов и ног защититься нечем. Беглый зэк, в отличие от животного, умен, неплохо моторизован и, вполне возможно, что вооружен. Поэтому подразумевалось, хотя и не говорилось вслух, что живым его брать не будут. В назидание следующим кандидатам в бегуны от закона. А потому многочисленные посты, с напряжением, до рези в глазах, вглядывались в сверкающие снега: кто первый увидит несущуюся по ним точку, кто первый выстрелит и попадет. Такому счастливцу выпадет премия и благодарность начальника, а может быть, и медаль «За боевые заслуги».

Если офицер целую ночь не спит, то должен же он чем-то поддерживать бодрость своего духа и тела. Офицеры рангом до капитана могут для этого принимать внутрь водку. Но командиры от майора и выше должны использовать только коньяк, желательно с хорошей закуской. Провинившийся технорук эту истину заучил еще с «курсом молодого бойца» и теперь старался, прислуживался, терпеливо перенося грубость и хамство своего начальника. Глухов после ночи на ногах, итак был уже изрядно на взводе и в теплой кабине гусеничного вездехода с трудом преодолевал сон. С водителем за рычагами и техноруком на подхвате, он лично выехал на патрулирование в район прилегающий к станции и остановился за елками на ответвлении от главной лесовозной дороги, чтобы без помех и тряски принять очередную порцию внутрь, для бодрости. Из радиоприемника «золотой мальчик» Робертино Лоретта пел о теплых пляжах Ямайки, загорелых девушках, зеленых пальмах и синем море. Его бы слушать в кругу семьи, за кружкой чая, а не в пропахшем соляркой вездеходе.

- Ну, за удачу, — предложил майор и опрокинул пластмассовую стопку отрепетированным за многие годы жестом. Коньяк только сбулькал.

- За нашу удачу, — подхватил технорук и поперхнулся: прямо перед ними, по основной дороге в снежном облаке промчалось странное сооружение похожее на «самобеглые» сани. — Это наш Емеля! — догадался технорук и, оттолкнув водителя, сам взялся за рычаги. «Жми по газам на всю железку — уйдет!» — волновался майор. «От нас не уйдет, — заверил технорук. Он уже прикинул скорость саней и сопоставил со скоростью вездехода. — Разве, что на целину свернет, догадается. Но он, в своей маске, нас не заметил». Вездеход вывернул на основную дорогу и сквозь лобовое стекло стало видно, как недалеко впереди, в облаке выхлопа и снежной пыли катятся мотосани. Их водитель не проявлял беспокойства, не оглядывался по сторонам и назад и не старался оторваться от вездехода. «Наш ли это?» — засомневался технорук. «Наш, — подтвердил майор. — Я эту сволочь зэков с закрытыми глазами узнаю, по одному запаху. А у этого вся одежда казенная: телогрейка, ватные брюки, валенки, верхонки. Ишь, гад, как торопится, уйти хочет. Дави его, гада, гусеницей».

Жуков погони за собой не видел: он вообще по сторонам не смотрел, потому, что лесная дорога не Невский проспект, никто на тебя не наедет. И не слышал ничего другого кроме завывания двух бензопил под ногами. Вообще ему не было дела ни до кого кругом: Костя размышлял как бы усовершенствовать мотосани. Вместо дрянных и громогласных двигателей от бензопил поставить более мощный тракторный пускач, а вместо барабанов — транспортерную ленту. Рулевую лыжу тоже можно заменить и подрессорить…

«Жми, жми! Уйдет!» — подгонял технорука майор. «А ты стреляй», — отозвался технорук. «Да я не попаду из пистолета, а только испугаю. Ты мне не советуй, а выполняй приказание», — взорвался негодованием Глухов.

Технорук и сам не желал поимки живого Колонтайца. Начнется следствие, суд и, не дай бог, выяснится его афера с бензопилами. И никто не поручится, что Колонтаец не попытается оправдать свой побег угрозами технорука засадить его навечно. При мысли о возможных последствиях для себя, техноруку прадставилась Нижне-Тагильская «красная зона», в глазах потемнело и он нажал педаль до упора. Движок взревел, вездеход рванулся вперед, подпрыгнул и чвакнул гусеницами. «Готов! — удовлетворенно констатировал Глухов. — Остановись, посмотрим». И зачем-то достал из кобуры ТТ. Осторожность оказалась излишней: под гусеницей тяжелого вездехода и мотосани и их водитель спрессовались в лепешку. Горячая кровь дымилась на холоде и плавила снег, внутренности размазались по дороге. «Не опознать», — расстроился технорук. «И опознавать незачем, — осадил подчиненного майор. — Это тот самый — и сомневаться нечего. Или ты считаешь, что другого задавил?» Брови майора угрожающе сдвинулись. «Я считаю, что правильно выполнил приказ, — не согласился с ролью козла отпущения технорук. — Осужденный Миронов убит при попытке к бегству. А что нам с этим дальше делать — ведь машину перепачкаем». «Подождем пока застынет, тогда и погрузим в кузов. А пока пойдем выпьем, под буженинку — у меня хорошая тюменская буженинка имеется», — предложил майор. Настроение у него было хорошее: беглец обнаружен и убит при попытке к бегству с его личным, Глухова, активным участием. А значит, угроза репрессий со стороны начальства отодвинулась далеко к горизонту. Технорука и начальника оперативной части придется, конечно, наказать за потерю бдительности и просить отдел кадров о их замене. Но это потом, а пока можно и выпить на свежем воздухе. Привлеченного из лесничества вместе с вездеходом, водителя нещадно рвало, он задыхался, хватал ртом снег и пытался убежать по дороге. Его нагнали, дали подзатыльник, влили в глотку стакан коньяку и приказали заткнуться. Тогда он умолк и засопел носом.

Колонтайца растолкал незнакомый мужчина: «Просыпайся, Жуков, на работу пора». Колонтаец сел на кровати и протер глаза: «А ты кто такой?» — «Я твой новый бригадир, — последовал ответ. — Привез тебе аванс, кислоту и продукты. Получи и распишись. Если есть готовая к отгрузке живица, подготовь, я с седьмого участка на обратной дороге заеду, чтобы забрать. Да давай быстрее, просыпайся, мне некогда. И так по пути менты задержали: заставили раздавленного зэка в кузов загружать». — «Какого зэка?» — вздрогнул от неожиданности Миронов. Ужасная догадка застучала в висках: «Не Жуков ли?»

— Колонтайца какого-то вертухаи вездеходом переехали — в лепешку смяли, вместе с санками. Жуть смотреть. От человека одно воспоминание осталось. Между прочим, участок твой колонии под вырубку отвели, так что готовься к перебазировке или увольняйся.

- Боюсь я в тайге жить, — сообразил пожаловаться Колонтаец. Он успел обнаружить отсутствие своих санок и понял, что Жукова приняли за него, так же, как его путают с Костей. Это был редкий шанс и упускать его не следовало. Поэтому он сказал: — Хочу уволиться и домой поехать. Ты бы мне пособил. Не охота в контору тащиться.

- Какой разговор — пиши заявление на расчет. На твое место и на такую зарплату — желающих очередь стоит. Я даже трудовую тебе доставлю, для скорости и все, что причитается, — почему-то обрадовался бригадир. Наверное, имелись свои меркантильные соображения — на живице за сезон можно было заработать на автомашину.

Договорились, что заявление и бочки с живицей бригадир заберет при возвращении с седьмого участка.

Когда бригадир уехал, Антон принялся исследовать жилище. Нужно было отыскать документы Жукова и образцы его почерка и росписи. Нашлись они, конечно же, под матрацем: паспорт, военный билет, удостоверение по технике безопасности. С фотографий на Колонтайца глянуло лицо очень на него похожее, разве что чуть моложе и без щетины на щеках. Обнаружились и накладные о сдаче живицы. Взяв их за образец, Колонтаец химическим карандашом изобразил заявление об увольнении и расписался за Жукова так, что даже самому понравилось, а кадровикам вовек не разобраться. На другой день Колонтаец сдал бригадиру живицу, передал заявление и настроился ждать, кто раньше заявится — бригадир, оперативники из колонии или, все-таки живой Жуков. Но оперативники не нагрянули, потому что давно вычеркнули убитого при попытке к бегству Миронова-Колонтайца из списков контингента колонии. Похороненный под колышком, с номером на бирке, Жуков не воскрес, но бригадир приехал, привез трудовую книжку, неожиданно большую сумму расчета и пару литров водки. «Я на твои отвальные купил, все равно обмывать полагается». - весело заявил бригадир. Колонтаец возражать не стал — бригадир, в доску свой мужик, ему нравился. Всю ночь они втроем с водителем пьянствовали, а утром, не дожидаясь пока собутыльники проснутся, Колонтаец забрал заранее приготовленный мешок, документы покойного Жукова и отправился на станцию, как вполне и совершенно легальный гражданин, никому ничего не задолжавший, ни в чем не виновный, при паспорте и при деньгах. Правда, в ватнике и валенках, но в те времена на периферии все так одевались. Можно было начинать новую жизнь, под новым именем. Но Антон Аркадьевич Миронов этого не хотел — он мечтал восстановить свое честное имя, чтобы жить и ни от кого не прятаться, не дрожать при внезапной проверке документов и однажды легально приехать к своей дочери чтобы и ее повидать и самому показаться. Искать справедливости и защиты от произвола законников Миронов собрался в столице: он давно уже для себя точно наметил, где и у кого.