Наука и магия. Храм Великой Матери (СИ)

Глава 41

Следующее, не менее интригующее испытание проходило в затерянной в снегах деревне Инаур. Повозка, скрипя под тяжестью снега, доставила Сергея и сестер почти к тому же самому месту, что и в прошлый раз, лишь на этот раз остановившись чуть поодаль от покосившегося деревянного моста через замерзающий ручей. Воздух был колким, пропитанным запахом хвои и свежего снега, а единственный звук, нарушающий тишину, — это шепот ветра, запутавшегося в ветвях вековых елей.

Звягинцев осторожно выпустил своих подопечных — крыс, каждая из которых на этот раз была «экипирована» в плотный чехольчик из грубой мешковины, изнутри щедро набитый обветшалым, но теплым мехом. Эти самодельные одежки не только защищали крошечных разведчиков от пронизывающего мороза, но и делали их силуэты менее заметными на фоне серой земли и темных стволов.

Послушные безмолвному приказу, животные, припадая к земле, шустро перебежали мостик, укутанный снежным одеялом, и скрылись в тени деревьев, откуда открывался вид на затихшую деревню. В этот миг Сергей, погружаясь в их сознание, увидел мир глазами маленьких шпионов. Он предстал перед ним исполинским, пугающим царством, где каждый сугроб казался нерушимой ледяной горой, а стволы деревьев — гигантскими, шершавыми колоннами, уходящими в бесконечное, заснеженное небо. Холод проникал сквозь мех, заставляя мышцы сжиматься, а вокруг витали запахи снега и замерзшей земли, перемешанные с отдаленным дымом из печных труб, обещающим тепло.

Крысы, чуя опасность на кончиках усов, осторожно высматривали двуногих великанов. Мир людей, казалось, замер — зимние морозы, видимо, загнали всех обитателей в теплые норы их домов, оставив снаружи лишь безмолвную снежную пустыню, полную теней и шорохов. Убедившись в отсутствии прямых угроз, миниатюрные шпионы двинулись в путь, растворяясь в белом безмолвии.

И тут Звягинцев, приняв решение, ослабил ментальный контроль. Ниточка, что связывала его с сознанием зверьков, истончилась, замерцала, словно искра, и оборвалась, оставив после себя лишь легкое эхо чужих ощущений. Связь прервалась мгновенно, словно обрубленная на полуслове, и мир вновь сузился до его собственного восприятия.

— Дальше они действуют самостоятельно, — голос Сергея прозвучал тихо, почти шепотом, но с отчетливой нотой напряжения. Он перевел взгляд на сестер, чьи лица отражали смесь беспокойства и надежды. — Теперь нам остается только ждать. И молиться, чтобы их инстинкты оказались острее любого колдовства.

Время замерло, превратившись в тягучую, осязаемую субстанцию, тяжелеющую с каждой секундой. Холод пронзал до костей, но он был ничто по сравнению с ледяным безмолвием, повисшим между ними. Единственным звуком оставался едва слышный скрип заснеженных веток под порывами ветра, да тревожное биение собственного сердца Сергея, отдававшееся гулким эхом в его ушах. Каждая снежинка, медленно опускающаяся с неба, казалась отдельным вестником бесконечного ожидания, а каждая тень от деревьев — хищным монстром, готовым поглотить их.

Сестры стояли, словно выточенные из обледеневшего мрамора, — совершенные, неподвижные. Их лица оставались невозмутимыми, словно отполированные поверхности, на которых не задерживалось ни единой эмоции. Глаза, глубокие, как зимнее небо, были устремлены вдаль, к деревне, скрытой за пеленой снега и сумерек, но Сергей чувствовал их гнев. Он проникал в него не как резкий укол, а как медленно расползающийся холод, пробирающий до самого нутра, куда не могла добраться ни одна меховая оторочка.

Этот гнев был немым, но оттого не менее разрушительным. Он ощущался как плотное, удушающее давление, словно невидимый валун, брошенный в самый центр его сознания. Это был не крик, а скорее глухой рокот, подобный тому, что предшествует сходу лавины — медленно нарастающая, неотвратимая мощь. Сергей видел, как их челюсти чуть заметно, почти невидимо сжимаются, как тонкие пальцы стискивают рукоятки кинжалов. Их тела, казавшиеся такими хрупкими, источали нечто древнее и яростное.

Попаданец знал, что за этой внешней невозмутимостью бушует настоящий ураган из недоверия, раздражения и, возможно, даже презрения к его методам. Он ощущал их невысказанный упрек: «Оставил все на волю случая. Положился на слепые инстинкты вместо прямого контроля». Каждая их мыслишка, хоть и невербализованная, отдавалась в нем болезненным эхом, выжигая на его душе тонкие, жгучие узоры. Звягинцев чувствовал, что они считают его мальчишкой, играющим с чужими жизнями, рискующим без должного почтения к самой магии, которая вела их. Их гнев был чистым, острым, как осколок льда, и Сергей, несмотря на всю свою силу, не мог от него отмахнуться. Он был загнан в ловушку их молчаливого осуждения, и это ожидание, пропитанное чужой невысказанной яростью, стало для него тяжелейшим испытанием. Маг стиснул зубы, внутренне приготовившись к любому исходу.

Словно по команде, в окружающей тишине, лишь недавно казавшейся бесконечной, прорезался едва уловимый шорох. Этот звук, поначалу похожий на шепот сухих листьев, заставил Сергея и сестер одновременно, как единый организм, повернуть головы в сторону, откуда он исходил. И вот они — вернулись. Крысы, все до единой, мелькнули из-за снежных заносов, их крошечные силуэты, словно тени, слились с предзакатными сумерками.

Звягинцев, закрыв глаза, мгновенно погрузился в их разумы, подобно искусному ныряльщику, опускающемуся на дно океана. Он не просто видел, он чувствовал образы, проносящиеся в их коллективной памяти: мелькание снега, запах еловой хвои, ощущение холода, отражения окон домов, людские тени, мелькнувшие за занавесками… Сергей считывал не просто информацию, а саму суть их переживаний, их пути, их наблюдения.

— Получилось, — прошептал он, сначала так тихо, что его слова могли утонуть в ветре, но затем, почувствовав реальность своего успеха, повторил громче, вложив в голос всю облегчение и триумф: — Получилось. Черт возьми, у нас получилось!

В тот же миг напряжение, словно туман, начало рассеиваться. Ощущение ледяного гнева, что еще секунду назад давило на Сергея, отступило, оставив после себя лишь легкий холодок — отголосок пережитого. Сестры, как и прежде, оставались безмолвными, но их плечи слегка расслабились, а взгляд, ранее острый и полный скрытой ярости, стал более ровным, словно камень, отполированный волнами.

— Поехали, — произнесла та, чья рука уверенно лежала на поводу лошадей. В ее голосе не было ни капли эмоций, лишь холодная констатация факта, как приказ, не требующий обсуждения.

— Да, порадуем Великую Мать успехами… этого, — вторая сестра кивнула в сторону Сергея, и в этом едва заметном движении, в этой короткой паузе, крылась вся горечь, вся ирония, весь их невысказанный упрек. Она не сказала «Сергея», она сказала «этого», словно он был лишь инструментом, лишь ступенькой на пути к чему-то большему, чему-то, что имело истинное значение. И хотя их гнев утих, в этих словах остался привкус пренебрежения, который Звягинцев, несмотря на весь свой триумф, не мог не почувствовать.