Наука и магия. Храм Великой Матери (СИ)

Глава 53

— Соверши преклонение! — Голос Великой Матери, усиленный акустикой сводов, пророкотал под потолком тронного зала, едва Сергей переступил порог.

В просторном зале, окутанном сизым дымом горьких благовоний, царило тяжелое ожидание. Верховные сестры замерли по обе стороны постамента, словно тени в ярком свете факелов. Здесь была Миранда, чьи тонкие губы были сжаты в бледную линию, величественная Гвиневра и та самая менталистка в желтом балахоне — женщина с лицом-маской и холодными глазами, которые когда-то безжалостно потрошили разум Сергея во время допроса.

Обряд преклонения был не просто жестом — это был акт абсолютного подчинения. Сергей должен был опуститься на колени и коснуться губами туфель Великой Матери, признавая себя прахом под её ногами, как это делали все сестры во время священных литургий.

Но Звягинцев не шелохнулся. Он стоял, выпрямив спину, и в его облике не было ни капли прежней покорности раба. Изможденный, с восковой бледностью лица и глубокими тенями, залегшими под глазами, он казался человеком, который только что вернулся из преисподней, неся в руках тлеющий уголь истины. Легкий тремор пальцев выдавал предельное нервное истощение, но взгляд его, лихорадочный и острый, был прикован к Великой Матери.

— Избранный не склоняет колен, — голос Сергея прозвучал негромко, но в наступившей мертвой тишине его услышал каждый. — Великий Симбиоз, открывшийся мне в чертогах памяти, означает абсолютное равенство. Богиня не требует рабов. Ей нужны сподвижники.

В зале стало так тихо, что слышно было лишь потрескивание масла в светильниках. Глаза Великой Матери сузились, в их глубине вспыхнул яростный, опасный блеск, обещающий скорую расправу. За спиной Сергея послышался резкий, судорожный вздох Эстель — Хранительница Архивов, как и стражницы у дверей, замерла в оцепенении, пораженная неслыханной дерзостью.

Мир, выстраиваемый веками, только что дал трещину. Это не было простым неповиновением — это было открытое провозглашение новой веры, в которой для безграничной власти Матриарха просто не оставалось места.

Тишина, воцарившаяся после слов Сергея, была почти осязаемой. Первой её нарушила Эстель. Не выдержав тяжелого взгляда Великой Матери, Хранительница Архивов порывисто выступила вперед и рухнула на колени. Её движения были порывистыми, на грани отчаяния. Смиренно склонившись, она коснулась губами белой туфли Великой Матери, а затем, не поднимаясь, заговорила. Её голос, обычно сухой и размеренный, теперь дрожал от смеси страха и затаенной злобы.

— Великая Мать! — прошептала она, глядя на главу Храма снизу вверх расширенными, лихорадочно блестящими глазами. — Молю, не слушай его речей! Этот дерзкий чужак совершил неслыханное святотатство. Он осквернил своим прикосновением Печать Первой Матери и коснулся тайн, что закрыты для мужчин под страхом лютой смерти.

Эстель на мгновение запнулась, бросив полный ненависти взгляд на Звягинцева, и её шепот сорвался на свистящий хрип:

— Он утверждает невозможное… Он вещает, будто Священный Огонь, сердце нашего ордена, угасает! Он сеет ересь в самих стенах святилища!

— Угасает? — голос Великой Матери был тихим, вкрадчивым, но в нем слышался скрежет ледника. — Ты пришел в мой дом, чтобы предсказать сумерки Богини? Ты, чье семя — лишь досадная случайность природы, смеешь говорить о Симбиозе?

Она сделала шаг вниз по ступеням. Белоснежная ткань рукавов колыхалась, словно саван.

— Смерть — это милость, Звягинцев. Ты думаешь, тебя пугают пытками плоти? Снять кожу, вырвать язык… это лишь ласки по сравнению с тем, что ждет тебя. В недрах Храма есть Кельи Безмолвия. Там наши лучшие менталистки вывернут твой разум наизнанку. Ты будешь проживать свою агонию вечно, запертый внутри собственного крика. Ты забудешь свое имя, но будешь помнить каждую секунду боли, умноженную на бесконечность.

Внутри Сергея что-то оборвалось. Животный, первобытный ужас затопил сознание. Кельи Безмолвия… он словно кожей почувствовал холод этой бесконечной ментальной тюрьмы. Колени предательски дрогнули, а в горле пересохло так, что он едва не закашлялся. Его рациональный ум, привыкший просчитывать варианты, сейчас бился в тупике. Бежать некуда. Молить о пощаде? Это лишь отсрочит конец и сделает его никем. Отработанным материалом.

И в этот момент, в самом эпицентре паники, из глубин памяти всплыл образ из далекого, почти стертого детства. Теплая кухня, запах свежего хлеба и тихий голос бабушки. Она не была фанатичкой, но любила рассказывать ему, маленькому атеисту, сказки о человеке, который добровольно взошел на крест.

«Он знал, Сереженька, что его убьют. Но он знал и то, что его смерть станет началом чего-то большего. Страдание за истину — это единственный язык, который понимают все».

Сергей тогда лишь смеялся, считая это нелогичной глупостью. Но сейчас, стоя перед лицом вечной агонии, он внезапно осознал страшную мощь этой идеи. Позже, в университете, он жадно впитывал другую историю — о Джордано Бруно. О безумном доминиканце, который предпочел костер отречению. Бруно не верил в догмы, он верил в бесконечность миров и величие разума. Когда инквизиторы выносили ему приговор, он бросил им в лицо: «Вы с большим страхом произносите мне приговор, чем я его выслушиваю».

Бруно погиб не за Бога, он погиб за Истину, которая была больше, чем его собственная жизнь. И сейчас эти две фигуры — библейский пророк и ренессансный еретик — слились в сознании Сергея в единый монолит. Если он хочет разрушить этот Храм, он не должен бороться как солдат. Он должен пострадать как бог.

«Ты — атеист, Сергей. Ты не веришь в небеса и не ждешь спасения от богов, — чеканил его внутренний голос, заглушая липкий страх. — Но ты инженер, а значит, ты обязан знать психологию масс. Идее нужна жертва, чтобы стать верой. Тебе нужен статус мученика, чтобы повести за собой этих женщин. И если цена твоего нового мира — твоя кожа, ты заплатишь её. Ты превратишь свою агонию в манифест. Или просто сдохнешь рабом».

Эта мысль ударила его сильнее, чем любая угроза. Страх никуда не ушел, но он словно застыл, превратившись в хрупкую ледяную корку. Сергей заставил себя сделать глубокий вдох. Он буквально чувствовал, как внутри него рождается новый человек — холодный, расчетливый фанатик собственной воли. Он больше не был рабом, ожидающим удара. Он стал архитектором грядущего взрыва.

— Я не боюсь твоего безмолвия, Мать, — его голос, сначала надтреснутый, обрел звенящую, пугающую твердость. Он выдержал взгляд её горящих глаз. — Ты можешь разрушить сосуд. Ты можешь сжечь мой разум. Но ты не сможешь остановить холод, который уже пробирается в это святилище.

Он посмотрел на свои дрожащие пальцы и сжал их в кулак, подавляя тремор силой воли.

— Каждая капля моей крови, пролитая здесь, лишь ускорит ваш конец. Мои муки станут эхом, которое обрушит эти своды. Чем сильнее ты будешь меня истязать, тем громче Богиня будет кричать моим голосом.

Он обвел взглядом присутствующих сестер. Миранда смотрела на него с нескрываемым ужасом, а в глазах некоторых младших стражниц мелькнуло нечто, похожее на благоговейный трепет. Они видели перед собой не мужчину. Они видели человека, который только что перешагнул через инстинкт самосохранения.

— Я принимаю твою кару, — закончил Сергей. Его лицо превратилось в неподвижную маску. — Ибо только через страдание истина становится плотью. Делай, что должна. Но помни: когда Огонь погаснет, ты придешь ко мне сама. И тогда преклонение буду совершать не я.

Великая Мать на мгновение замерла. Белоснежные рукава её платья затрепетали, выдавая минутное замешательство. Она ждала криков, она ждала, что он поползет к её ногам. Но эта ледяная, почти торжественная решимость мученика была оружием, против которого у неё не было защиты.

— Взять его! — выдохнула она, и в её голосе впервые прорезалась истерическая нотка. — В Кельи Безмолвия! Пусть Ксанта сотрет его личность в пыль! Я хочу, чтобы к рассвету от его «истины» не осталось даже имени!

Стражницы рванулись вперед, грубо хватая Сергея за плечи. Его волокли к выходу, но он не сопротивлялся. Он шел с поднятой головой, чувствуя, как внутри него, за толстым слоем ужаса, зреет холодное торжество. Игра началась. И он только что сделал самый сильный ход — поставил на кон самого себя.