Наука и магия. Храм Великой Матери (СИ)

Глава 42

— Ты… серьезно? — Великая Мать вскинула брови, и в этом движении читалось смесь удивления и неприкрытой нервозности. Ее голос, обычно властный и ровный, дрогнул, приобретя резкие, гневные нотки. — Предлагаешь кормить крыс деликатесной едой, сооружать им комфортабельные клетки? Ты хочешь сказать, что эти… существа… должны жить в условиях лучше, чем люди? Чем сестры? Ты на полном серьезе⁈

Сергей молчал. Он чувствовал, как слова застревают в горле, подобно колючкам, и пытался найти ту тонкую грань, ту нить логики, которая могла бы прорваться сквозь стену ее недоумения. Звягинцев прекрасно понимал, что его предложение, вырванное из контекста, звучало как абсолютный бред, как полная потеря связи с реальностью.

— Не всех, — наконец выдавил он, подбирая слова с видимым трудом. — Только… элитных. Тех, что отличились, тех, кто успешно выполнил множество заданий. Идея в том, чтобы создать мотивацию. Я уже упоминал ее раньше: Другие крысы должны им завидовать, должны буквально из кожи вон лезть, чтобы оказаться на их месте. Чтобы стать такими же… успешными. Эти зверьки, Великая Мать, ведут себя удивительно похоже на людей. Они обладают амбициями, стремятся к лучшему. Мы должны использовать эту их природу. Это — ключ к их максимальной эффективности.

Великая Мать презрительно фыркнула, ее взгляд скользнул по Сергею, словно оценивая его в очередной раз, находя все меньше причин для уважения.

— Амбициями? — повторила она с явным отвращением, будто произнося слово, которое было ей совершенно чуждо и неприятно. — Ты сравниваешь разумное существо с… крысой? Ты говоришь о мотивации, когда у нас есть долг? Когда речь идет о выживании? Ты действительно считаешь, что эта твоя «элита» стоит нашего внимания? Что их зависть или стремление к лучшему как-то поможет нам в этой войне?

— Конечно, поможет, — произнес Сергей, стараясь вложить в свой голос как можно больше спокойной уверенности. Он ощущал, как внутри него бурлит настоящая схватка. С одной стороны, перед ним стояла Великая Мать, чей авторитет был высечен в камне, чья власть ощущалась как незыблемая сила, вызывая первобытный страх. С другой стороны, в нем кипел праведный гнев от вопиющего непонимания, от того, что самые очевидные, как ему казалось, вещи, ускользали от ее взгляда, словно песок сквозь пальцы.

— Каким образом? — в ее голосе по-прежнему звучали ледяные нотки, словно в воздухе вокруг нее вдруг сгустился мороз. Эти слова были не просто вопросом, а скорее вызовом, проверкой его убедительности, завуалированным требованием доказательств, которые, он знал, ей будет трудно принять.

— Поймите, Великая Мать, — Сергей осторожно подбирал слова. — Законы жизни не знают сострадания и не делают исключений для видов. Будь то человек в роскошных одеждах или крыса в сточной канаве — нами движут одни и те же механизмы, отточенные миллионами лет эволюции.

Он поймал её колючий взгляд и, не давая себя перебить, продолжил, чеканя каждое слово:

— Эволюция — это не просто выживание. Это триумф наиболее приспособленных. Тех, кто умнее, быстрее, хитрее. Именно их мы называем «элитой». Природа сама создала этот механизм отбора: тот, кто на вершине иерархии, получает всё — лучшую пищу, безопасность, право оставить потомство. Это зашито в их нервную систему, в каждую клетку их крошечных тел.

Сергей обвел рукой пространство, словно указывая на невидимые нити, связывающие всё живое.

— Вы считаете их просто вредителями, но они — идеальные ученики природы. Если мы создадим для них зримую, осязаемую вершину — те самые «деликатесы» и «комфорт», о которых вы говорили с таким пренебрежением, — мы превратим инстинкт в инструмент. Как только крыса увидит, что её сородич, выполнивший задание, живет в тепле и сытости, в ней проснется древнейший зов. Она не просто захочет того же — она будет рвать жилы, чтобы доказать, что она тоже достойна стать элитой.

Он сделал паузу, позволяя тишине усилить вес его слов. В воздухе, казалось, зависло само дыхание судьбы.

— Они ведут себя как люди, потому что у нас с ними один фундамент. Жажда превосходства — вот единственный двигатель прогресса, который никогда не дает осечек. Дайте им возможность стать «лучшими», и вы получите армию, преданность которой будет абсолютной, ибо она будет держаться на самой мощной силе во Вселенной — на воле к жизни.

Великая Мать молчала, её лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине её глаз Сергей заметил странный, лихорадочный блеск. Гнев никуда не исчез, но к нему примешалось нечто новое — тяжелое, свинцовое раздумье.

— Ты предлагаешь нам… — она запнулась, подбирая слово, которое едва ли когда-либо произносила в таком контексте, — культивировать их пороки?

— Я предлагаю использовать их природу, чтобы они служили нашим целям, — жестко отрезал Сергей. — И если для этого нужно сделать из крысы аристократа, мы сделаем это. Потому что на кону стоит нечто большее, чем просто чистота наших принципов.

Лицо Великой Матери исказила яростная гримаса, превратив её благородные черты в жуткую маску. В глазах вспыхнул огонь фанатичной нетерпимости — его слова, столь логичные и холодные, стали для неё последней каплей.

— Стража! — её крик, подобный удару бича, эхом разнесся под сводами.

Тяжелые створки распахнулись, и в зал стремительно вошли две сестры. Их оранжевые плащи полыхнули в полумраке, словно языки грязного пламени.

— Плетей ему! — прошипела Великая Мать, и её палец, указывающий на Звягинцева, дрожал от едва сдерживаемого бешенства. — Выбить из него эту ересь!

Сергея грубо рывком поволокли прочь. Пальцы конвоирш впились в предплечья железной хваткой. Его тащили волоком; подошвы сапог бессильно скребли по холодному камню храмовых коридоров, а мимо мелькали бесконечные анфилады и безмолвные лики статуй. Внутри Сергея закипела неконтролируемая вспышка протеста. Гнев, копившийся всё это время, требовал выхода.

Когда одна из сестер, раздраженная его сопротивлением, с силой всадила тяжелый носок сапога ему в бок, сознание Сергея вспыхнуло красным. В инстинктивном порыве, не отдавая себе отчета в последствиях, он выплеснул всё свое напряжение наружу.

Это была не просто мысль — это была сокрушительная волна ментальной энергии, сырой и яростной. Сестра, только что ударившая его, вдруг осеклась, выпустила его плечо и сдавленно вскрикнула. Она рухнула на колени, обхватив голову руками, словно в её череп вогнали раскаленный штырь. Вторая стражница замерла, её глаза расширились от суеверного ужаса, в них отразилось непонимание того, как этот безоружный человек смог ударить, не касаясь.

Но расплата за ментальный выброс пришла мгновенно.

Резкая, ослепляющая боль пронзила голову Сергея, пройдя от самого темени до подбородка, будто мозг раскололи топором. Зрение затянуло белесой пеленой, мир вокруг накренился и рухнул в бездонную черноту.

Очнулся он от ритмичных ударов. Темнота перед глазами сменилась мутными вспышками боли. Он лежал на холодном полу, а сестры с каким-то методичным, почти экстатическим наслаждением избивали его. Тяжелые сапоги раз за разом обрушивались на ребра, бедра, живот. Один удар пришелся в лицо, во рту тут же разлился металлический привкус крови, а голова мотнулась, ударившись о камень. Мир сузился до звука глухих ударов и собственного хриплого дыхания, тонущего в равнодушии храмовых стен.

Избиение прекратилось так же внезапно, как и началось. Сестры, очевидно, получили сигнал или просто удовлетворили первичный гнев. Одна из них, та, что ранее вскрикнула от ментального удара, теперь смотрела на Сергея с нескрываемой, торжествующей ненавистью.

— Хватит. Мать сказала: плетей. Значит, тащим его в пыточную.

Она схватила Сергея за волосы, грубо дернув голову вверх. Перед глазами всё плыло, но он успел заметить, что его рот полон крови, а дыхание стало поверхностным и рваным.

— Вниз, еретик. Посмотрим, как твой «прогресс» будет работать под кнутом.

Его снова поволокли, но теперь более целенаправленно. Боль была всепоглощающей, каждый рывок отзывался острой вспышкой в сломанных, как он подозревал, ребрах. Они миновали еще несколько анфилад, и воздух вокруг стал меняться: он стал тяжелым, затхлым, с металлическим привкусом и едва уловимым запахом пота.

Наконец, они остановились перед низким, окованным железом проемом. Дверь со скрипом распахнулась, открывая взгляду небольшую, сырую камеру. Стены были из черного, неотесанного камня, а в центре стоял массивный деревянный крест с кольцами и ремнями. Это была Плетельная.

Сергея швырнули на пол, и он, не в силах контролировать тело, тяжело ударился плечом.

— Привяжите его. И не нежничайте.

Сестры действовали быстро и профессионально. Вскоре Сергей был растянут на кресте, запястья и лодыжки стянуты толстыми кожаными ремнями. Положение было унизительным и крайне неудобным: его тело было выгнуто, натягивая мышцы, а боль от ушибов усиливалась.

Одна из Стражниц, та, что была выше и выглядела старше, подошла к стене и сняла с крюка предмет, который заставил внутренности Сергея сжаться. Это был кнут — не изящный бич, а тяжелая, многохвостая плеть, сплетенный из жесткой, промасленной кожи, концы которой были утяжелены металлическими шариками.

— Великая Мать милосердна, Звягинцев, — проговорила она низким, безэмоциональным голосом. — Она могла бы сразу казнить тебя. Но она дала тебе шанс очиститься от ереси. Каждая плеть — это урок.

Она подняла плеть, и воздух в камере словно сгустился.

Первый удар пришелся по пояснице. Это был не просто удар, а разрыв. Звук был сухим и громким, как хлопок паруса на ветру. Сергей не смог сдержать хриплого, животного крика, который вырвался из его горла. Боль была невыносимой, она мгновенно обожгла кожу, проникла в мышцы и кости.

Он попытался напрячься, но ремни держали крепко.

Второй удар лег чуть ниже, по ягодице. На этот раз крика не было, только судорожный выдох. Тело дернулось, и он почувствовал, как по спине потекла теплая влага — кровь.

— Твоя воля к жизни, Сергей, — прошипела Стражница, делая паузу, чтобы насладиться его мучениями. — Она не спасет тебя от боли.

Третий, четвертый, пятый… Удары следовали один за другим с методичной, ужасающей точностью. Каждый раз, когда плеть свистела в воздухе, Сергей инстинктивно сжимался, но это было бесполезно. Он потерял счет ударам. Боль превратилась в сплошной, пульсирующий огонь, который поглощал его сознание.

Его разум, привыкший к холодной логике и контролю, начал распадаться. Он слышал только свист плети, глухие удары и собственный, теперь уже сиплый, стон. Он чувствовал, как кожа рвется, как мышцы превращаются в месиво.

В какой-то момент, когда боль достигла своего апогея, он попытался использовать свой дар снова, но голова отозвалась лишь тупой, ноющей болью, словно его ментальные резервы были полностью исчерпаны предыдущим выбросом. Он был совершенно, абсолютно беспомощен.

Последнее, что Сергей осознал, прежде чем темнота снова начала подступать, был металлический запах собственной крови, смешанный с запахом сырого камня.

Избиение закончилось, но пытка продолжалась. Сестры удалились, оставив Звягинцева висеть на кресте. Он был не просто привязан — он был распят на этом холодном, деревянном символе храмовой власти. Тело больше не принадлежало ему; оно превратилось в сплошной, пульсирующий комок тупой, ноющей боли. Каждая клеточка кричала, но голос застрял в горле. На этот раз всё было куда серьезнее, чем то показательное наказание, которому его подвергли за первые крамольные мысли. Это была попытка сломать его волю.

В сырой, пахнущей кровью и известкой тишине Плетельной раздался еле слышный скрип. Это был звук, который не издавали тяжелые сапоги Стражниц. Шаги были легкими, почти бесшумными, но в этом месте, где каждый звук казался ударом, они прозвучали громче грома.

Сергей попытался повернуть голову, но мышцы шеи мгновенно свело судорогой. Он зажмурился, ожидая продолжения экзекуции, но вместо удара по ободранной спине ощутил прикосновение.

Чьи-то ласковые, нежные руки — невероятный контраст после грубых хваток конвоирш — осторожно, почти боязливо коснулись его израненной кожи. Холодный, терпкий бальзам, пахнущий травами и чем-то металлическим, тут же обжег кровоточащие раны.

— Камилла? — прошептал он, голос был сиплым и чужим, едва слышным шелестом.

Ответом было шипение, словно порыв ветра в узкой щели.

— Тссс. Ничего не говори.

Она продолжала обрабатывать рваные раны, двигаясь с поразительной скоростью и осторожностью. Затем, с неожиданной силой, Камилла начала расстегивать тугие, врезавшиеся в плоть ремни. Каждый щелчок пряжки отдавался в голове Сергея, как выстрел.

Когда ремни на запястьях ослабли, его руки безвольно повисли. Камилла поддержала его, не давая рухнуть, и прислонила к холодному камню, прежде чем заняться ногами.

— Почему ты здесь? — выдавил Сергей, игнорируя приказ молчать. Он чувствовал, как силы возвращаются к нему с каждым миллиметром освобожденной плоти.

— Потому что я не могу позволить им убить тебя, — ответила она, и в её голосе сквозила сталь, которую он никогда прежде не слышал. — Они бы тебя не отпустили. Ты сильно прогневал Великую Мать.

Камилла, освободив его, не дала Сергею времени на раздумья. Она перекинула его руку через свое плечо, приняв на себя большую часть его веса.

— Обопрись на меня, — приказала сестра тихо, но непреклонно. — Мы должны двигаться быстро.

Выбраться из Плетельной было мучительным испытанием. Каждый шаг отзывался острой, пронзительной болью в спине и ребрах. Сергей шел, опираясь на Камиллу, как на костыль, его дыхание было рваным и хриплым. Он чувствовал, как её рука крепко держит его за талию, и эта поддержка была единственным, что не давало ему рухнуть.

Они двигались по лабиринту служебных коридоров, которые Сергей видел впервые. Здесь не было величественных анфилад и статуй, только голый камень, низкие своды и полумрак. Камилла вела его уверенно, словно знала каждый поворот и каждую трещину в полу.

— Куда мы идем? — прошептал Сергей, с трудом переставляя ноги.

— Туда, где ты будешь в безопасности, пока не сможешь двигаться сам, — ответила она, не замедляя шага.

Наконец, они остановились перед неприметной дверью, которая показалась Сергею почему-то очень знакомой. Камилла быстро огляделась, убедилась, что коридор пуст, и бесшумно вошла внутрь, потянув за собой Звягинцева.

Сергей ожидал увидеть какой-нибудь потайной схрон или лазарет, но то, что предстало его взору, заставило его забыть о боли на мгновение. Это была его келья. Та самая, которую ему выделили как поощрение — просторная, комфортная, с настоящим удобным матрасом вместо нар его прежней кельи.

Он ошарашено остановился на пороге.

— Но… как? — выдохнул Сергей. — После того, что случилось? После приказа Великой Матери?

Камилла аккуратно подтолкнула его к кровати и закрыла дверь.

— Ты думаешь, они настолько глупы, чтобы лишиться своего самого ценного актива из-за пары синяков? — в ее голосе прозвучала горькая ирония. — Ты — проект. А проекты не уничтожают, их корректируют. Наказание было показательным, чтобы сохранить лицо Матери и унять гнев фанатиков. Но ей ты нужен.

Сергей огляделся. Ничего не было тронуто. На столе, рядом с пачкой бумаг, лежал его ноутбук. Тот самый, который, по всем законам храмовой логики, должен был быть конфискован и заперт в безопасном месте.

Звягинцев почувствовал странное, леденящее осознание: его положение было куда более сложным и двусмысленным, чем он предполагал. Он был узником, которого только что жестоко пытали, но при этом он оставался неприкосновенным, ценным объектом. Ему позволили сохранить личное пространство и инструменты, необходимые для его работы.

Камилла осторожно уложила Сергея на кровать. Мягкость матраса была шоком после холода камня и жесткости креста.

— Тебе нужно отдохнуть. Я принесу мази и что-нибудь для сна.

Сергей схватил ее за руку, когда она собиралась уйти.

— Спасибо, Камилла. Но… почему ты это делаешь?

Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом.

— Это не потому, что я прихожу тебя трахать. Это потому что я верю в твой прогресс, Сергей. И я не хочу, чтобы они сломали тебя раньше времени. Отдыхай. Я вернусь через час.

Она вышла, оставив его одного в странном убежище — между пыточной камерой и комфортной кельей, между жестоким наказанием и тайной защитой. Сергей закрыл глаза, пытаясь осмыслить эту пугающую двойственность своего нового мира.

Сознание цеплялось за последние обрывки логики, но боль, притупленная мазями, и усталость, накопленная за дни напряжения, взяли свое. Мысли начали расплываться, превращаясь в густой, вязкий туман. Прежде чем он успел провалиться в бездну, ему показалось, что он слышит отдаленный, едва уловимый шепот — не физический звук, а ментальный отголосок: «Спи, мой инструмент. Сила понадобится тебе скоро».

И тогда Сергея сморила дремота, не просто сон, а глубокое, спасительное забытье, которое накрыло его, как тяжелое бархатное одеяло.