Игра на инстинктах

Глава 56. В рацион беременных включен мужской мозг

— В смысле, ты не дашь мне уйти? — обалдеваю я. — Я вообще-то свободный человек.

А голос так противненько дребезжит.

Потому что сказаны слова, которые я так хочу слышать, но контекст совсем не тот.

— Ну оглянись, — желваки Артемьева играют. — Далеко убежала?

Даже сейчас, когда он злой и небритый, у меня все замирает при взгляде на него. Ну и как я так вляпалась, господи? Угораздило же меня влюбиться.

— Кстати, как ты меня нашел? Шарился и в моем компе, а не только в Сашкином ноутбуке? — напрягаюсь я, подозревая, что забыла вырубить стационарный, но тут вспоминаю, что говорила брату про вид на Неву и Пироговскую набережную. — Или Стах прокололся?

— Ты хреновый агент, Перцевая. Не везде меня заблокировала, а сторисы ты постишь в каждой соцсети.

Артемьев стаскивает дубленку и бросает ее на диван. Берет гостиничную трубку и, как ни в чем не бывало, делает заказ еды в номер. Потом стаскивает джемпер и идет в ванную.

И все это под моим охреневшим взглядом.

Я все еще не могу понять, что это сейчас такое происходит.

Как на привязи, шлепаю за Демидом к ванной, где он деловито намыливает руки.

— Ты не можешь тут остаться, — уверенно говорю я.

Сама не хочу, чтобы он уходил, но понимаю, что это все никуда не годится.

— Я могу и останусь, — с еще большей уверенностью возражает Артемьев. — Я не для того прилетел, чтобы утереться у тебя на пороге.

— А где твой багаж? — озадачиваюсь вдруг я.

— Я снял номер этажом выше. Хотел дождаться утра и только потом посмотреть в твои бесстыжие глаза, но не вытерпел. Закатил чемодан и отправился к тебе.

— На ресепшн не имели права давать тебе информацию о том, где я живу…

— Я их обаял, и мне пошли на встречу, — Артемьев сердито вытирает руки, а я с замиранием сердца пялюсь на так любимые мной плечи.

Да уж. Я только что видела силу обаяния Демида с тремя нолями, перекочевавшую в карман горничной.

— Демид, — усилием воли заставляю голос не дрожать. — Я ушла, потому что не хочу, чтобы ты оставался рядом только из чувства долга.

— Нет, Фрося. Ты ушла, потому что струсила. Опять навешала ярлыков и слилась.

Кажется, я все-таки разревусь.

— Да! Ты во всем прав! — у меня подкатывает истерика. — Я просто ужасная женщина. Худшая из всех. И почему это я вдруг не хочу, чтобы мне делали больно? — всплескиваю руками. — Это же такой кайф — слышать, что мой ребенок нежеланный. Или смотреть, как ты ходишь налево, когда у меня пузо на нос полезет! Что это я? Даже не знаю!

— И когда ты все эти страсти себе напридумывала? — каменеет лицом Артемьев. — Еще до того, как мы сошлись? Я угадал? И тщательно лелеешь свои страхи с первого дня знакомства?

— Не хочу с тобой больше разговаривать!

Он совершенно не желает понимать, что я чувствую.

И зачем только приехал? Повозить меня носом?

— А придется, — отмахивается от моих слов Демид. — Я отец твоего ребенка. Нашего, твою мать, Фрося! У меня в голове не укладывается твой финт.

И это он еще не знает, что я с самого начала его планировала.

Но думаю, это уже можно при себе. И так достаточно причин для ненависти.

— А что я должна была по-твоему делать? Прискакать к тебе с тестом на беременность и радостно объявить, что ты теперь папаша?

— Это было бы просто замечательно, — цедит Артемьев. — Вот видишь, можешь же, когда хочешь.

— И ты бы обрадовался? — не верю я.

— Ну не расстроился бы точно. И уж точно не взбесился бы так, когда понял, что за трюк ты выкинула. По крайней мере, не стал бы тратить время на поиски мужика, которому яйца надо оторвать за то, что на чужое позарился.

Стук в дверь привлекает внимание Демида.

Еду принесли, и полемика на время прекращается.

Правда, молчание тягостное настолько, что обслуга номеров из этой напряженной атмосферы просто сбегает.

Пока блюда сгружались на стол, я не могла продолжить разговор, но меня надирает, и стоит двери закрыться, как я пристаю к Артемьеву:

— Ты всерьез думал, что я тебе изменяю?

— У тебя был омерзительно виноватый голос все эти дни, — ворчит он, разглядывая содержимое тарелок. — Я возненавидел телефонные разговоры, — он поднимает на меня суровый взгляд: — Перелеты на ранних сроках, Фрося! О чем ты думала?

Я, честно говоря, была даже не в курсе, что существуют какие-то ограничения. По ощущениям, это Артемьев — мамаша, а я — безответственный отец.

— Я думала о том, что хочу спокойствия. Хочу быть любимой, а не обузой. И совершенно не желаю нервничать из-за твоих беспорядочных связей.

Демид давится куском мяса.

— Как ты к себе сурова… Не думал, что ты себя относишь к беспорядочным связям…

— Ненавижу тебя! — выпаливаю я.

Он должен был сказать, что любит меня! Что я не обуза! А он мясо жрет!

И я теперь хочу!

— Фрося, я сейчас не могу признаваться в любви, — читает мои мысли Артемьев. — Я сейчас хочу тебя только задушить. Вернемся к этому через пару дней, если ты будешь вести себя хорошо, а я наконец пойму, за какие грехи мне досталась психованная стерва.

У меня от такой наглости и слезы на глазах высыхают, и дар речи пропадает.

Демида же моя временная немота, походу, устраивает.

Он откладывает вилку и идет к кровати. Стаскивает джинсы и, улегшись поверх одеяла, подтаскивает к себе мой ноутбук.

— Тебя не учили не трогать чужие вещи? — прорезается у меня голос.

— Ты сожрала мой мозг, — флегматично отвечает Артемьев. — А мне надо проверить документы. С телефона неудобно. У нас послезавтра встреча в Москве, если ты помнишь. Я должен подготовиться.

— В смысле, у нас? — не въезжаю я.

— Ты, Фрося, оскандалилась. Теперь пока не реабилитируешься будешь рядом, на глазах. Поедешь со мной на переговоры. Может, умное хоть раз в жизни что-то скажешь.

Я в шоке.

— Ты реально тут собрался ночевать? — я игнорирую факт, что Артемьев собирается тащить меня с собой в Москву.

— Да, — спокойно отвечает Демид.

В бессилии я опускаюсь на диван. Вот сижу и смотрю на этого индивида, и не понимаю.

Он ведь свин. Гад. Мерзавец.

Кобелина, в конце концов.

И ни разу так и не сказал, что любит.

И что он планирует, тоже не говорит.

Так почему я так рада его видеть?

Почему не выставлю за дверь?

Пялюсь на то, как он скребет небритую щеку.

— Что? — не поворачивая ко мне лица, ворчливо спрашивает Артемьев, непонятно как угадывая, о чем я думаю. — Не успел побриться, у меня беременная баба сбежала.

Идиот.

Не выдержав, я подсаживаюсь к нему и тихонечко пальцем вожу по мелким шрамикам на левой лопатке. Это он, кажется, в школьные годы в разбитое окно лазил. Вроде так говорил.

— Не приставай, — доносится до меня. — Мы не знаем, можно ли тебе заниматься сексом.

Я аж закашливаюсь. Я как бы и не собиралась.

Но от Артемьева отстаю, просто ложусь рядом и пялюсь в потолок. Спать не хочется, я выдрыхлась. И в голове происходит настоящая революция. Я все пытаюсь понять, в какой момент все пошло не так? Как я вообще до этого докатилась?

Спустя минут десять, Демид захлопывает ноутбук и подтаскивает меня к себе.

И не просто так, а со смыслом:

— Я почитал. Если аккуратно, то можно, — и трется щетиной о мою шею.

Мне сейчас не секса хочется, но я не отбиваюсь.

Я соскучилась по его рукам, его объятьям, его дыханию.

Артемьев, конечно, чурбан, но влез мне под кожу. Умудрился-таки.

И вообще, в его прикосновениях появляется нечто новое. Я чувствую себя хрустальной вазой. Демид все еще злится на меня, это ощущается скрытым напряжением в его глазах, но такой бережности в прелюдии у нас не было еще никогда. Поцелуями покрыт каждый миллиметр моего тела, а живот с особым трепетом, и я таю, плавлюсь, поддаюсь ласковым и настойчивым рукам.

Шершавые ладони стискивают мои ягодицы и раскрывают бедра. Горячее дыхание касается влажных складочек, заставляя меня задрожать. Мои пальцы сами запутываются в темных густых волосах на макушке Артемьева, когда его язык от легкого скольжения между срамных губ переходит к давлению на пульсирующий клитор.

Выгибаясь на простынях, я понимаю, что готова пару дней вести себя хорошо.

— Мне кажется, я люблю тебя, Перцевая, — доносится до меня, когда мягкие объятья оргазма принимают меня. — Возможно, это навсегда. Как и желание задушить.