К забытым островам

«ADIEU, FOULARD, ADIEU, MADRAS»[99]

Рост цен •

Преследуемый мэр-коммунист и упрямый префект •

Как Гваделупа чуть не стала шведской •

Рабство, расы и предрассудки • Мечты об автономии •

Карнавальное шествие… •

Бывать на Мартинике всегда приятно, хотя при этом каждый раз и замечаешь, что постоянно растут цены, как, впрочем, и во всем мире. Так, в дни моего первого приезда в Вест-Индию в гостинице «Гранд отель Эроп» стакан мартиникского белого пунша, который несравненно более приятен, чем кубинский или пуэрториканский, стоил 50 сантимов. А сейчас цена на него поднялась до 60 сантимов!

Пунш здесь подается с целым литром рома в придачу; бутылки меньших размеров редко используются на этом острове, где на 300 тысяч его жителей приходится 27 винокуренных заводов! Рядом с бутылкой рома на стол обычно ставятся бутылка сиропа из тростникового сахара, ваза с кусочками льда и тарелочка с нарезанной цитронеллой.

При желании пунш готовится и на сельтерской воде. Сначала в стакан наливают каплю сиропа, затем кладут лед и ломтик цитронеллы и все это заливается ромом quantum satis[100]. Сколько ты добавишь рома, никого здесь не интересует. Но каждый раз, заказывая новую порцию пунша, ты должен заплатить 60 сантимов плюс 10 процентов чаевых.

Но не везде пунш ценится так дорого. На французских Антилах пунш входит в ежедневный рацион населения. Перед ленчем, а чаще перед ужином местные жители собираются в барах или отправляются в гости, чтобы «распить по пуншику». Иногда пунш готовят из более дорогих сортов рома, например из семилетнего дубово-коричневого рома. Еще более ценится «плантаторский пунш» (так этот напиток называется на островах, где говорят на английском языке), в который кроме всего прочего добавляется сок различных тропических фруктов и мускатный орех.

Но когда пьешь пунш, надо знать меру. Во всех случаях речь идет о предательской смеси, не такой уж безобидной, как это кажется на первый взгляд. Эксперименты не всегда кончаются удачей. Я это испытал на себе, когда в 1961 году впервые прибыл на Мартинику на шведском банановозе «Жемчужина» из Треллеборга. На этот раз я отправился из Гавра через океан на банановозе «Фор Чаллинор». Больше всего мне хотелось успеть в Фор-де-Франс, пока там идет карнавал.

В эту поездку на борту судна было не так весело, как на шведском банановозе, где сам капитан оказался настоящим заводилой и где пассажиры обычно питались за одним столом с командой судна. На французских судах подобного не бывает.

Но все это компенсировалось тем, что я быстро познакомился с французской семьей де ля Ружери и темнокожим врачом, одним из руководителей коммунистического движения на Гваделупе, Розаном Жираром. Последний возвращался из Франции, чтобы после длительного перерыва вновь занять место мэра маленького городка Муля на восточном побережье Гваделупы. От него я услышал множество очень любопытных и интересных для меня вещей.

Розан Жирар — один из тех, кто требует для Гваделупы автономии в союзе с Францией (чтобы остров не попал в руки США), но при условии уничтожения колониальной эксплуатации, которая продолжала существовать и после того, как французские Антилы в 1948 году формально превратились из колоний в «заморские департаменты»[101].

Вот поэтому-то да еще из-за того, что он убежденный марксист, местные французские власти все время преследуют его.

«Дело Муля» началось в 1952 году, когда во время забастовки на Гваделупе французские полицейские, начав стрелять в народ, убили четырех и тяжело ранили тринадцать человек. С тех пор положение в Муле стало более напряженным, чем в других местах Гваделупы. Поскольку в этом промышленном городке коммунисты составляют большинство, результаты выборов городских властей можно было предугадать заранее. Но местные буржуа, поддерживаемые крупными промышленниками и префектурой столицы департамента Бас-Тер, саботировали эти результаты всеми средствами. Выборы объявлялись недействительными и управление городом передавалось «надежным» людям. «Дело» неоднократно представлялось на рассмотрение верховного суда Франции (Государственного совета), и каждый раз его выигрывали Розан Жирар и его товарищи-коммунисты. Но префект опять создавал всякие препятствия.

Когда «Фор Шаллинор» подошел к Гваделупе, на пристани в Пуэнт-а-Питре Розана Жирара встречала большая группа людей. Перед отъездом из Франции он получил документ, подтверждавший незаконность саботажа результатов выборов. В этом документе говорилось, что, поскольку народ Муля избрал своим мэром именно его, Розана Жирара, он и должен занять принадлежащее ему по закону место.

В Пуэнт-а-Питре наши пути разошлись. Я знал, что Жирар готов к наихудшему. Читая парижский журнал «Ле Букан», публиковавший все материалы, связанные с этим делом, я смог проследить дальнейший ход событий. Верховный суд Франции принял решение в декабре, но уже в феврале следующего года префект А. Боном наотрез отказался признать себя виновным, и в начале марта того же года все началось сначала. Гваделупские власти заявили, что никогда не принимали решение в пользу Розана Жирара и поэтому мэром должен оставаться тот, чья кандидатура была одобрена префектом.

Последовал долгий обмен письмами и телеграммами, прежде чем из документа, присланного Государственным советом Франции, выяснилось, что обе заинтересованные стороны получат соответствующее решение обычным порядком. «Месье префект де ля Гваделуп» получил таковое лишь 11 февраля следующего года…

Естественно, Розан Жирар не замедлил оспорить это, мягко сказать, странное обстоятельство. Но не думайте, что его враги решили сдаться. Когда пришло время новых выборов — 14 марта, его конкуренты, получившие по решению суда отставку, заупрямились, считая, что, несмотря ни на что, они должны все же править в Муле, и потребовали право контроля над избирательными участками. Друзьям Жирара буквально пришлось выставлять их из помещений. Но из других участков по указанию помощника префекта жандармерии выкидывали самих последователей Жирара.

В маленьких далеких «заморских департаментах» Франции часто происходят странные дела, в том числе во время выборов. На Антилах, Реюньоне и в других местах нередко можно слышать разговоры о том, что лица, неугодные по политическим соображениям, исчезают из списков избираемых, что здесь не удивляют такие вещи, как признание голосов недействительными и «исчезновение» урн для голосования.

Несмотря на все махинации властей в Муле, при подсчете голосов и на этот раз оказалось, что за представителя коммунистов голосовало 2911 человек, а против — лишь 1036. Противники Жирара, конечно, вновь пытались подвергнуть сомнению эти результаты, надеясь, что опять получат поддержку сверху. Но на этот раз их протесты были отклонены уже при рассмотрении дела на первой судебной инстанции в Бас-Тере. Таким образом, впервые за много лет мэр и члены государственного управления Муля были избраны народом. По закону они будут представлять власть в течение шести лет, разумеется, если реакции не удастся вновь отыскать какой-нибудь ход, чтобы свергнуть их. Ведь, хотя префект Боном через несколько месяцев после этого был снят с занимаемого им поста, было бы слишком оптимистичным полагать, что «дело Муля» прекращено.

Но не только политические конфликты делают положение на французских Антилах довольно напряженным. Ведь вопрос о том, останутся ли впредь Гваделупа и Мартиника заморскими департаментами или потребуют автономии, или, больше того, независимости, глубоко связан с расовыми противоречиями, которые здесь более усложнены и обострены, чем на столь же крупных британских островах.

Атмосфера тут насквозь пропитана расизмом, хотя напряженные отношения между различными группами населения и не выливаются в сегрегацию южноафриканского или североамериканского типа. Внешне существующая здесь система отношений настолько напоминает обычные классовые противоречия, что обыкновенный турист порой и не обратит внимания на то обстоятельство, что каждый человек в Вест-Индии автоматически классифицируется по форме волос и цвету кожи.

Как и в других местах, на вершине этой расовой лестницы восседает белая плантократия. Она особенно сильна на Мартинике, и следует заметить, что еще к 1967 году во многих отношениях она была так же роялистски настроена, как и во времена Людовика XIV. Это связано еще с периодом французской революции. Белый креол с бурбонской лилией на обшлаге пиджака и сейчас еще не редкость в этих местах.

Когда в начале 1794 года Национальный конвент в Париже раз и навсегда запретил рабство и работорговлю, «аристократы» французских Антил предложили британским войскам оккупировать остров и спасти его от «ужасных» революционеров. На Мартинике англичане продержались довольно долго и сохранили на этом острове рабство вплоть до прихода к власти во Франции Наполеона, вернувшего колониям статус кво.

С Гваделупы же защитники плантократии были изгнаны уже через полгода, летом 1794 года, когда из Франции на остров прибыл флот с революционными войсками под командованием комиссара Виктора Юга, целью которых было произвести революцию и изгнать англичан со многих островов, в том числе с Сент-Люсии и Сент-Винсента. Но полностью осуществить эти планы не удалось. Однако Гваделупа осталась под покровительством французской революции. В ближайшие после этого события годы здесь были расстреляны или гильотинированы все «аристократы», которые не успели бежать на острова, находившиеся под контролем англичан, в Америку, на шведский Сен-Бартельми или на Тринидад, тогда еще находившийся в руках Испании.

На Гваделупу в эти годы бежало в поисках свободы со многих других островов огромное количество негров, численность же белого населения, составлявшего в 1790 году 14 тысяч, к 1795 году уменьшилась до 1092 человек, из которых мужчин было всего 255. Имущество, принадлежавшее врагам республики, было национализировано. Более тысячи плантаций сахарного тростника, кофе и хлопчатника, на которых работали в общей сложности 41 тысяча человек, лишились своих хозяев. Временно бывшим рабам республика выплачивала зарплату и предоставляла им два свободных дня в неделю, состоявшую из десяти дней. Дисциплина труда была строгой. Не явившемуся на работу обычно грозила смертная казнь. Однако для рабочих эти условия были вполне приемлемыми. А вот с белой плантократией дело обстояло куда хуже. На Гваделупе ей так никогда и не удалось вернуть земли и уважение, потерянное в ходе революционных преобразований.

В то время как во Франции многочисленные имения были разделены между крестьянами, революционеры на Гваделупе никогда не делили имевшихся там плантаций. Они просто передали их государству. Когда Наполеон, захватив власть, по декрету 1801 года предоставил плантократам-беженцам возможность вернуться на остров и получить свои владения обратно, оказалось, что воспользоваться этим правом уже почти некому: к этому времени большинство эксплуататоров было уничтожено. И хотя в 1802 году рабство здесь было восстановлено, уцелевшие плантаторы так и не сумели стать настоящими хозяевами.

В довершение ко всему вскоре вновь разразилась война между Наполеоном и Англией, и в 1809 году англичане опять захватили Мартинику и Гваделупу. Открытым оставался лишь вопрос: как долго они продержатся на этих островах, не постигнет ли их та же судьба, что и в других французских колониях Вест-Индии?

Бывший маршал Наполеона Бернадот, в то время наследный принц Швеции, заключил союз с Англией против своего монарха и в связи с этой изменой потерял свои владения во Франции. Теперь, став королем Швеции Карлом Юханом, он потребовал компенсации. Англичане, обещав богатые субсидии королю Швеции и его преемнику, передали ему Гваделупу[102].

Таким образом, в течение нескольких месяцев 1813–1814 годов Гваделупа формально принадлежала Швеции. 30 мая 1814 года англичане вынуждены были вернуть Франции оба острова — и Мартинику и Гваделупу, — выплатив при этом Карлу Юхану компенсацию в 24 миллиона золотых франков, составлявших гваделупский национальный фонд, проценты от которого ежегодно переводятся на королевский счет Бернадотов и по сей день[103].

В то время в Европе увеличилось производство сахарной свеклы, в связи с чем стали падать цены на сахар. Ввоз новых рабов из Африки прекратился, и в 1833–1834 годах Англия вынуждена была отменить рабство на своих островах. Вскоре после этого стало ясным, что вопрос об отмене рабовладения вот-вот всплывет и на французских островах. И действительно, в 1848 году разразилась французская революция, и через два месяца, 27 апреля 1848 года, республиканское правительство по инициативе Виктора Шельшера во второй раз отменило рабство во французских колониях.

И хотя контрреволюционные элементы вскоре после этого вновь попытались восстановить королевскую власть, на этот раз реформа была окончательной. Короче говоря, для незадачливых владельцев здешних плантаций XIX век был временем горьких разочарований. Многие из них продали свои земли и сахарные фабрики французским акционерным обществам (таким образом, сюда проникло и влияние «международного» капитала) или промышленникам Мартиники.

На Гваделупе еще и сегодня живет несколько тысяч так называемых блан-пэи, предки которых в основном попали туда в XIX веке. Но они играют гораздо меньшую роль, чем их коллеги на Мартинике. В то время как «беке» Мартиники контролируют 75 процентов земли, всю промышленность, весь импорт и экспорт этого острова, гваделупские блан-пэи в лучшем случае являются владельцами банановых и сахарных плантаций и винодельческих заводов, и в их владениях находится лишь 31,6 процента земли. Причем большинство из них просто представляют иностранный капитал, который в настоящее время фактически и эксплуатирует Гваделупу.

Число мелких землевладельцев на Гваделупе значительно больше, чем на Мартинике, — 24 тысячи против 6170. В какой-то мере это обстоятельство объясняет разницу в расовых отношениях на обоих островах. Атмосфера на Гваделупе более открытая и дружелюбная, чем на Мартинике, где в принципе господствуют такие же феодальные порядки, как во времена рабства, и где патриархальные «беке» еще и сегодня могут выгнать со своих плантаций семью негра, многие поколения предков которого были рабами на этой земле.

Однако было бы ошибкой полагать, что блан-пэи настроены более либерально по отношению к другим расовым и общественным группам, чем «беке». На каждом острове «большие белые» держатся несколько обособленно, как, впрочем, и «малые белые» на островах типа Сен-Бартельми, население которого на 90 процентов европейского происхождения.

Легализованное расовое смешение и для «больших» и для «малых белых» практически исключено (не считая того, что на крупных островах богатые белые мужчины обычно имеют цветных любовниц). Общение между белыми и цветными семьями здесь также исключение, хотя отцы этих семейств охотно встречаются в барах, чтобы распить по «маленькому пуншу».

«Большие белые» на Мартинике совершенно не приемлют расового смешения, даже с плантократией, если она из «другого класса», и прежде всего с «гранд мюлатр», а эти последние считают для себя предосудительным общение с семьями «коричневого среднего класса», выходцы из которого составляют большинство местной интеллигенции: общественные деятели, школьные учителя, адвокаты, врачи и т. д.

Но и менее зажиточные мулаты тоже достаточно гордятся своим европейским происхождением (этот «средний класс» получил значительное развитие на французских островах еще в XVII веке). Как и в других местах Вест-Индии, они тщательно следят за тем, чтобы быть «лучше» часто преобладающего чернокожего пролетариата, еще и сегодня подвергающегося постоянному унижению. И нередко оскорбления эти исходят именно со стороны «среднего класса», состоящего из мулатов[104]. Последние с годами стали даже отрекаться от своего «постыдного» африканского происхождения. Одни из мулатов утверждают, что они происходят от мексиканских ацтеков или перуанских инков, тайными путями попавших на Антилы в первые столетия колонизации. Другие, несмотря на свою явно выраженную африканскую внешность, предпочитают верить в то, что происходят от свободных индейцев карибов, не признаваясь даже самим себе, что их предки прибыли сюда с рабовладельческими судами из Африки. Подобное можно услышать порой даже от учителей, хотя они прекрасно знают историческую литературу, где детально рассказывается об истреблении карибов на Гваделупе и Мартинике, которое проводилось, чтобы освободить пространство для переселенцев из Старого Света.

Сложны и запутанны нити, связывающие местных жителей с Европой, Африкой и Азией. К чернокожему большинству здесь прибавились (особенно в XIX веке) самые различные этнические группы: темнокожие «кули» — дравиды из Южной Индии, индокитайцы и «настоящие» китайцы, итальянцы, испанцы, португальцы с Мадейры и множество всяких авантюристов, представляющих весь набор европейских наций. На французские Антилы одно за другим прибывали забитые переселенцами суда: ведь после отмены рабства срочно требовалось восполнить нехватку в рабочей силе. Некоторые приезжали сюда по собственной инициативе, как, например, левантинские купцы. Вначале они, как коробейники, бродили по окрестным деревням с различными товарами, а через некоторое время, скопив капитал, открывали собственные лавки и становились опасными, а потому и особо ненавистными конкурентами для местных белых и коричневых торговцев этих островов.

На Гваделупе левантинцы живут в основном в городах. Индийцев же на Гваделупе в отличие от Мартиники значительно больше в сельской местности. Правда, и на Мартинике можно найти целые села с индийским населением. В них, как правило, до сих пор сохранились храмы, в которых индусы поклоняются своим божествам. Индийцы живут здесь обособленно, как, впрочем, и те их группы, которые стоят на ступеньку-две выше на общественной лестнице.

И все же Вест-Индия становится ареной необычайного смешения рас именно благодаря свободным отношениям между ними. Здесь повсюду можно встретить людей с самыми различными оттенками кожи. Особенно это касается Гваделупы, которую Ги Лассар в своей диссертации характеризует как «удивительный котел смешения рас». Но характерно это и для Мартиники, где нередко встречаются семьи, предки которых относились к четырем разным расам. «Продукты» этого смешения удивительно хорошо сложены, красивы и очень экспансивны…

Многие утверждают, что самыми «опасными» женщинами являются те, в которых есть хоть капелька индийской крови. Считается, что они более других представительниц этих островов искушены в искусстве любви; они якобы знают тайные способы удержать любимого и часто используют при этом колдовской напиток. Подобно тому как колдуны на британских островах называются обиамэнами, эти креоло-француженки известны как «куимбиозе». Даже искушенные французы, наслушавшись историй о том, как их соотечественники, покидавшие своих любимых на Мартинике, возвращаясь в Европу, умирали в дороге при загадочных обстоятельствах, начинают слепо верить во всемогущество черной магии.

Если попытаться в нескольких словах обрисовать расовую ситуацию на французских Антилах, то упрощенно можно было бы представить ее так: здесь все завидуют всем, находящимся хотя бы на ступеньку выше на классово-расовой лестнице, и в то же время презирают тех, кто стоит ниже. Причем вряд ли можно говорить о настоящей расовой ненависти, речь идет, скорее, о подозрительности, выражающейся, в частности, и в том, что люди, относящиеся к разным расам, часто обвиняют друг друга в расовом фанатизме и всегда предпочитают иметь дело с представителями своих групп.

К сожалению, напряженность подобных расовых отношений не уменьшается, а растет. Раньше квалифицированные рабочие-островитяне считали своими опасными конкурентами французов, прибывших из Франции, — «французов из метрополии», или просто «метрополитанцев». Теперь же их больше беспокоит въезд сюда большого числа «черноногих», как называют здесь французов из Алжира. Причем в связи с этим усилилась но только конкуреция.

Многие их этих переселенцев, имеющих самые различные профессии, решили, что они прибыли в «колонию», и повели себя соответственным образом. А это повлекло за собой серьезные последствия. Ведь местная цветная интеллигенция до этого всегда симпатизировала алжирцам. Так, на стороне алжирского освободительного движения стоял, например, выдающийся писатель, врач-психиатр с Мартиники Франц Фанон, который умер от белокровия 36 лет от роду в день, когда первое издание его книги по проблемам Алжира «Les damnes de la terre» было запрещено в Париже[105]. Это произведение, переведенное на шведский язык в 1962 году под названием «Проклятые Землей», и предшествующая ей книга «За африканскую революцию» здесь так же популярны, как и произведения Эме Сезэра[106] — писателя и мэра Фор-де-Франса. Эме Сезэр вместе с Леопольдом Седаром Сенгором[107] создали понятие «негритюд»[108]. Многие представители прогрессивной интеллигенции Гваделупы и Мартиники мечтают сделать Антилы «новым Алжиром».

Между прочим, именно Сенгор в 1948 году в Париже настоял на том, чтобы колонии Мартиника, Гваделупа, Французская Гвиана и остров Реюньон (в Индийском океане) были превращены в «заморские департаменты» Франции. Однако пока еще жители этих французских «заморских департаментов» фактически не получили полных гражданских прав.

Правда, проведены многие социальные реформы. Отпущены средства на сооружение больниц, школ, полным ходом идет строительство жилых домов и дорог. Но до равенства с департаментами метрополии еще далеко. Так. в частности, во Франции пособие выдается всем многодетным матерям, а в бывших колониях, где не оформленных законом браков значительно больше и где матерям «незаконнорожденных» детей гораздо труднее воспитывать своих питомцев, такие пособия выдаются лишь исключительно замужним женщинам.

На Антилах, в Гвиане и на острове Реюньон продолжает существовать собственная валюта, которая не признается в метрополии. Торговля между этими департаментами и Францией регулируется особыми договорами. Безработица здесь огромна. Например, по данным обследования ЮНЕСКО, опубликованным в 1966 году, в ноябре, декабре и январе 1965/66 года безработными были 45 процентов взрослого населения. К тому же здесь существует еще колониальная эксплуатация местного населения, в том числе и в виде постоянного снижения заработной платы, причем такими способами, которые совершенно немыслимы в самой Франции. Например, крупная пароходная компания «Транзат» владеет монополией на фрахт всего экспорта и импорта Мартиники и Гваделупы. Все приходящие на острова иностранные банановозы зафрахтованы этой компанией.

Эта монополия существует с 1935 года, с того периода, когда французские пароходные компании переживали тяжелый кризис. Вполне возможно, что в то время всякая помощь им и была оправдана. Но кризис давным-давно миновал, а «Транзит» сохранил за собой все привилегии, поэтому компания продолжает диктовать цены. В результате владельцы банановых плантаций на Мартинике и Гваделупе вынуждены платить за транспортировку своих грузов во французские порты значительно больше, чем их коллеги с других островов Карибского моря.

Все это в значительной степени увеличивает общее недовольство на французских Антилах, в связи с чем растет число сторонников независимости или по крайней мере автономии в союзе с Францией.

Иностранец, понимающий обычаи людей, к которым приезжает, — желанный гость на всех Антильских островах. Я особенно почувствовал это на карнавале в Фор-де-Фрапсе, посещение которого было одной из главных целей моей третьей поездки на Антилы.

Пробыв один день в Пуэнт-а-Питре, я отправился прямо на Мартинику. С «Фор Чаллинора» я телеграфировал в контору компании «Транзат» в Фор-де-Франсе и попросил забронировать мне номер в центральной гостинице, которая располагается у парка «Ла Саван». Здесь, в каких-нибудь десяти метрах от Библиотеки Шелыпера, стоит памятник супруге Наполеона Жозефине, уроженке Мартиники, хотя и утверждают, что она в какой-то мере виновата в том, что ее супруг в 1802 году снова разрешил рабовладение, которое Шельшер сорок лет спустя опять упразднил.

К моему удивлению, «Транзат» ответил весьма странно: ««Ка-пест» и «Лидо» переполнены». Но я и не хотел попасть в эти гостиницы, так как они расположены далеко за городом. Я просто взял такси и отправился к парку «Ла Саван» в мою любимую гостиницу «Эроп». Там я получил прекрасную комнату с балконом прямо в парк.

В гостинице «Эроп» есть ресторан прямо под открытым небом и на втором этаже — закрытый ресторан с кондиционированным воздухом специально для американских туристов. Меня это вполне устраивало: посещая нижний ресторан, я мог избежать контакта с типичными долларовыми туристами и не слышать их болтовни. Внизу кроме местных жителей частыми гостями бывают моряки и другие бывалые путешественники, с которыми действительно приятно обменяться впечатлениями. Вокруг парка «Ла Саван» масса и других баров и ресторанов, где можно легко заговорить как с местными жителями, так и с иностранцами, особенно во время карнавала.

За несколько дней до пасхи и начала настоящего карнавала в самом городе и в предместьях царит исключительное оживление, особенно в ресторане «Ла Бананэр», где собираются самые различные люди (за исключением представителей класса эксплуататоров, которые предпочитают «Ла Плантасьон»), чтобы потанцевать, порадоваться жизни и предстоящему карнавалу.

Сразу обращает на себя внимание музыкальное оформление празднеств, в значительной степени отличающееся от типичного для британских Малых Антил. Если там в основном преобладают оркестры «стил-банд», основным инструментом которых служат барабаны, обычно изготовленные из бочек из-под нефти[109], то здесь характерны духовые оркестры. И под крышей из бамбука и пальмовых листьев в «Ла Бапанэре», и под стилизованными сводами «Ла Плантасьон» мужской гаитянский духовой оркестр играет темпераментнейшие меренги, бигуины и крестьянские вальсы, характерные для всех территорий Карибского моря, оказывавшихся под французским влиянием.

Хотя толчея на танцевальных площадках в субботу, накануне пасхи, и огромна, все-таки ее не сравнить с послеобеденным воскресным «виде» в парке «Ла Саван». «Виде» — термин, означающий всеобщее народное сборище. Пасхальное воскресенье — самый подходящий повод для этого. Повсюду па улицах толпы фантастически разодетых людей, машины самых старых марок и богато декорированные повозки, содержимое которых символизирует или продукцию острова, или определенные эпохи и события из его пестрой истории.

Едут «кутузки» с закованными рабами и группы людей, прославляющих своего освободителя Шельшера. Идут женщины в нарядных креольских парадных костюмах с тюрбанами на голове, в шелковых шалях и в украшениях из золота. Некоторые из них одеты вызывающим образом под «гулящих» старых времен, которых здесь называют «дуду», что одновременно означает и «любимая». Я уверен, что самых привлекательных девушек можно встретить именно здесь, на карнавале у Карибского моря.

В это же время совершается церемония назначения королевы праздника. А вечером продолжаются танцы, танцы и снова танцы. Целый день, вечер и половину ночи царит душераздирающий шум от людского говора и танцевальных оркестров. Последние участники карнавала на рассвете бредут домой, чтобы в понедельник, едва отдохнув, быть готовыми к празднованию бурлескных свадеб.

В понедельник толпы детей в странных бумажных масках в фантастических костюмах ходят из дома в дом, где поют и танцуют. По традиции человек, не давший им монетку или что-нибудь другое, навлекает этим несчастье на свой дом. По кафе и барам тоже бродят какие-то напоминающие привидения фигуры, исполняя арии, бигуины или сатирические песни, похожие на калипсо британских Малых Антил. Всякая работа (кроме жизненно необходимой) в этот день прекращается, и разрешаются всевозможные проказы и шалости.

Но вершина празднества все же бурлескные свадьбы, которые происходят в понедельник после полудня. В основном это праздники для детей и молодежи. Мужчины и мальчики переодеваются в женские платья, а женщины наряжаются мужчинами. Как в Фор-де-Франсе, так и в других районах острова повсюду встречаются процессии «оборотней» в самых смешных костюмах. Поздно вечером продолжается бал для всех желающих.

В каждый из дней карнавала праздничный кортеж проходит вдоль улицы Свободы, у «Ла Саван» и следует дальше, к развалинам старинного форта Луизы, а затем возвращается в город. А во вторник можно наблюдать целую процессию дьяволов, несущих на плечах гигантскую фигуру кланяющегося верховного дьявола с огромной головой из папье-маше. Целый полк маленьких дьяволят заполняет улицы; они снуют в толпе зрителей до самого вечера, пока не наступит время, когда все дети обычно ложатся спать, а менее «невинное» поколение опять окунается в вихрь бала, продолжающегося в залах клубов и других общественных заведений.

Не удивительно, что в среду, когда начинается первая неделя великого поста, у многих весьма скучный вид и покрасневшие глаза. Но позор тому, кто не смог выдержать всего. Ведь после трех дней и трех ночей празднества наступает самый интересный момент карнавала. В среду торжественно совершаются похороны карнавала…

На улицах города продолжают бродить толпы «оборотней». Парни в рваной одежде ходят с огромными куклами, которых они поят из бутылок ромом. Некоторые везут этих огромных, сосущих ром «бэби» в детских колясках. Но основная тема среды — черное и белое.

Все участники карнавала должны быть в соответствии с ритуалом одеты в дьявольские черно-белые одеяния, причем, чем они будут глупее и смешнее, тем лучше. Женщины в старых рваных фраках, а мужчины в девичьих корсетах и лифчиках, в длинных кальсонах и в других совершенно невероятных одеждах разъезжают на велосипедах среди пешеходов и оркестров. Негры, взявшись за руки, идут цепочкой, вымазав полголовы мелом, а европейцы половину головы вымазывают сажей.

Один из участников карнавала в этот день символизирует саму Смерть. Он одет в черное трико с нарисованным белым скелетом. Это сам бог Вэвел — символ карнавала. В восемь часов вечера того же дня его чучело — Буа-Буа — официально сжигают в парке «Ла Саван», окруженном «траурной» толпой кричащих в экстазе людей.

На следующий день все улицы, как по мановению волшебной палочки, опустели. Радость и веселье сменились мертвой тишиной. Настал четверг. Но и этот день принес мне удачу, я спокойно купил билет на первый самолет, идущий через Гваделупу на Сен-Бартельми, где меня ожидали новые приключения…

На этот раз я покинул Фор-де-Франс и Мартинику с чувством удовлетворения. Во время одного из карнавальных дней я успел еще раз посетить Сен-Пьер, город, разрушенный во время извержения вулкана Мон-Пеле в 1902 году. Кроме того, в. обществе корреспондента газеты «Франс-Антиль» я исколесил остров вдоль и поперек и пополнил свои впечатления о нем. Мне удалось посмотреть Ла Пажери — руины бывшей богатейшей плантации на юге Мартиники, где родилась императрица Жозефина и где она была окрещена именем Мария Жозефа Розе Ташер де ла Пажери[110]. Там сейчас небольшой музей, среди экспонатов которого есть вещи, принадлежавшие Наполеону. Музей создал нынешний владелец имения — коричневокожий ветеринар и председатель «Инициативного синдиката Мартиники» Робер Розе-Розетт, которому за это злые языки дали прозвище мсье Жозефи.

Через несколько месяцев, возвращаясь с Барбадоса в Европу, я еще раз заглянул по пути на Мартинику. Это был уже мой седьмой приезд сюда. К этому времени я очень устал. Давали себя чувствовать тропики, да к тому же я был буквально переполнен впечатлениями от посещения более чем двадцати различных островов. Поэтому я уже был не способен ни на какие «вылазки» на Мартинике.

И все же, когда я ступил на борт парохода, на котором должен был вернуться в Европу, меня охватила грусть. Хотя этот яркий, своеобразный остров с пестрым населением изучать гораздо труднее, чем любой из британских островов, но это дает бесконечно много. Причудливая комбинация из французской и афро-карибской культуры с отдельными элементами, внесенными из Леванта, Индии и Восточной Азии, создает такое огромное впечатление, что, вероятно, совсем не обязательно иностранцу оставлять на Мартинике свою куимбиозе, чтобы навечно сохранить любовь к этому острову.

Дома я часто и с удовольствием достаю пластинку с записями народных песен в исполнении «фольклорной группы» этого острова. Кроме карнавальных песен я охотнее всего слушаю «Адье, Фулар» — традиционную песнь расставания, исполняемую обычно при отплытии в Гавр больших океанских судов с сотнями эмигрантов из Фор-де-Франса, большинство из которых никогда уже не увидит своей маленькой родины у Карибского моря.