Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 3.2 Бизнес

Утро, которое Марина планировала посвятить стратегическому планированию и маникюру (отмачивать кутикулу в теплом масле), началось с катастрофы.

«Сарафанное радио» сработало не просто хорошо. Оно сработало как ядерная реакция в необогащенном уране.

Едва Дуняша отворила ставни, в дверь постучали.

На пороге стояли две девки — сенные девушки от Домны и от её подруги Прасковьи. В руках они держали берестяные туески.

— Барыня велела корня вареного принести! — затараторила первая, румяная с мороза. — Да чтоб сладкого, как вчера! И чтоб горячего, а то барыня гневаться изволят!

Марина встала к печи, на ходу завязывая волосы узлом.

Сварить два литра «Суррогата» — не проблема. Проблема — логистика.

— Туески у вас свои? — спросила она.

— Свои, свои, матушка. С крышечками.

Марина перелила густую, пахнущую корицей жижу.

— С вас… два алтына.

Девки переглянулись, но деньги отдали (видимо, хозяйки дали с запасом).

Марина выдохнула, ссыпая серебряные «чешуйки» в карман. Маржинальность радует — себестоимость корня ноль (сорняк), а продаем по цене меда.

Но не успела она закрыть засов, как в дверь снова постучали.

Вошли две купчихи. Не такие знатные, как Домна, попроще. В лисьих шубах, но лица не так густо набелены. Второй эшелон городской элиты.

— Слышали, тут лечат? — спросила одна, опасливо озираясь на пучки трав. — И сладко кормят? Тоска меня гложет, вдова, сердце щемит. Спасай.

— Проходите, — Марина указала на лавку в Красном углу.

Купчихи сели, заняв собой и своими шубами всё пространство. Они были объемными, как стога сена.

Марина сварила две порции. Налила в глиняные кружки (хозяйские, старые).

Осталось две чистые тары.

Дверь скрипнула в третий раз.

Зашел приказчик — молодой парень с бегающими глазами, явно сбежавший со службы.

— А мне бы тоже… того… боярского. Попробовать.

Следом заглянула соседка с пустым жбаном.

И тут Марина поняла: Collapso.

Сажать некуда. Лавка одна, и она занята необъятными задами купчих.

Посуды нет. Две кружки у клиенток. Две — грязные в лохани (вода остыла, жирные сливки холодной водой не отмыть, нужно греть, а это время).

Остались только деревянные миски для щей и ночной горшок (шутка, но близкая к истине).

Налить приказчику в миску для похлебки? Позор, потеря репутации.

Сказать «ждите полчаса»? Уйдут и разнесут, что сервис — дрянь, а хозяйка — копуша.

Марина приняла единственно верное решение. Стоп-кран.

— Люди добрые! — громко объявила она, вытирая руки передником. — Лавка закрывается!

— Как закрывается? — возмутился приказчик. — Я ж только вошел!

— Вода вышла! — соврала Марина не моргнув глазом. — Колодезная, особая закончилась. Новую наносить надо и заговорить. Приходите к вечерне!

Она, несмотря на возмущенный гул, выпроводила приказчика и соседку. Купчих, так и быть, оставила допивать, но смотрела на них так выразительно и начала так агрессивно греметь ухватами, что те поперхнулись последним глотком и быстро ретировались.

Как только дверь за ними закрылась, Марина схватила Дуняшу за рукав.

— Аврал, Дуня. Мы растем быстрее, чем я думала. Это кризис масштабирования.

Она схватила метлу и выставила её поперек двери ручкой вниз — древний, понятный всем знак: «Хозяев нет, не входить».

— Дуняша, слушай боевую задачу. Идешь на задний двор. Там чурбаки еловые лежат, что мужики не докололи. Тащишь сюда. Четыре штуки. И доски широкие.

— Зачем, матушка? — округлила глаза Дуняша. — Печь топить?

— Мебель будем делать. Стиль «Русский Лофт». Живо!

Сама Марина накинула тулуп и рванула в слободу.

Гончарная слобода встретила её запахом мокрой глины, дыма и жженого кирпича.

Марина влетела в крайнюю мастерскую, где скрипели круги.

— Мне нужна посуда. Много. Дешево. И прямо сейчас.

Гончар, перемазанный серой глиной по самые брови, уставился на неё как на умалишенную.

— Заказ — неделя. Печь только завтра загружаю.

— Нет у меня недели! — Марина высыпала на стол горсть меди и серебра (всю утреннюю выручку). — Мне не нужны расписные. Мне не нужны глазурованные. Мне нужны простые. Обожженные. Стаканы, крынки, стопки.

Гончар хмыкнул, не глядя на деньги.

— Нету готовых. Всё под заказ купцам.

— Неликвид есть? — вырвалось у Марины. — Тьфу ты… Брак есть? Бой? Ученические?

Гончар почесал в затылке глиняным пальцем, оставляя серую полосу на лысине.

— Ну… есть партия. Подмастерье мой лепил, руки бы ему оторвать. Кривобокие. Я их в черепки хотел бить, глину жалко.

— Показывай.

Они прошли в сарай.

На полке пылились ряды глиняных стаканов. Да, они были не идеальны. Где-то бок скошен, где-то край толстоват. Они были красно-рыжие, шершавые, грубые.

В Москве, в магазине «Твой Дом», за такую «авторскую крафтовую керамику ручной работы» просили бы по три тысячи за штуку.

— Беру всё, — сказала Марина.

Гончар посмотрел на неё с жалостью. Богатая вроде баба, а черепки скупает.

— Забирай за полцены. Только чур, никому не сказывать, что это моя работа. Сраму не оберусь.

— Могила, — пообещала Марина. — И кувшинов еще дай, пять штук. Самых пузатых.

Через двадцать минут она, пыхтя, тащила мешок, в котором звякало её новое состояние.

Вернувшись, она застала Дуняшу, которая вкатывала в избу огромный, смолистый чурбак.

В избе пахло не едой, а лесом и свежей стружкой.

— Ставь к стене, — командовала Марина, сбрасывая шубу. — Сверху — доску. На доску — дерюгу, что от мешков с зерном осталась. Сверху — овчины старые.

Через час вдоль стены появился второй ряд посадочных мест.

Грубые, необтесанные бревна, накрытые простой тканью и шкурами.

Марина отошла к двери, оценивая вид.

Это смотрелось дико. И невероятно стильно. Та самая «нарочитая грубость», за которую хипстеры отдают бешеные деньги. Здесь это было от безысходности и бедности, но выглядело как дизайнерское решение.

Марина расставила новую посуду на полке. Двадцать одинаковых (почти) рыжих пятен.

— Ну вот, — она вытерла пот со лба рукавом. — Теперь пропускная способность — двадцать гостей в час.

Она повернулась к служанке, которая без сил сидела на полу.

— Посудомойка… то есть ты, Дуняша… с этого момента работаешь в режиме турбо. Вода в котле должна быть горячей всегда. Если посуда кончится — мы трупы.

Марина рухнула на новую лавку-чурбак. Спина гудела. Ноги в валенках горели огнем.

— Бизнес — это не только пить кофе с видом на закат и считать прибыль, — сказала она пространству, глядя на закопченный потолок. — Это, черт возьми, беготня с высунутым языком за горшками по сугробам. Добро пожаловать в реальный сектор экономики, Марина Игнатьевна.

Дверь скрипнула, впуская клуб холодного воздуха.

На пороге стоял новый клиент. Точнее, клиентка, ведомая под локоть Домной, как на эшафот.

Марина встала, натянула на лицо маску радушной хозяйки.

— Добро пожаловать! У нас как раз свободно.

Вечером в «Кофейне» пришлось задергивать шторы на окнах.

Зона «Private» за льняной занавеской превратилась в кабинет психологической разгрузки.

Марина сидела за маленьким столом. Перед ней горела толстая восковая свеча (сальная тут не годилась — запах не тот), отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены.

Напротив, вжавшись в лавку так, что побелели костяшки пальцев, сидела купчиха Прасковья — женщина полная, рыхлая, с тревожно бегающими глазками. Рядом, как гарант качества и вышибала в одном лице, монументально возвышалась Домна.

— Только ей верь, Параша, — шептала Домна громким сценическим шепотом, от которого мигала свеча. — Она мужа моего как по книге читает. Видит сквозь стены! Ведьма, истинный крест, ведьма! Но добрая.

Марина мысленно вздохнула.

«Я не ведьма, я аналитик. И мы не гадаем, мы моделируем вероятности».

Вслух она сказала другое — тихим, глубоким голосом:

— Я не ворожу, боярыня. Я лишь смотрю в суть вещей.

Она взяла в руки Comandante.

В этот раз в жернова посыпались драгоценные зерна из стратегического запаса. Эфиопия. Яркая, цветочная.

Марина начала крутить ручку.

Хр-р-р-щик… Хр-р-р-щик…

Звук был сухим, хищным, ритмичным. В тишине избы он казался звуком перемалываемых костей (или судеб).

Запах, поплывший по закутку, был сложным: жасмин, бергамот, черника. Это был запах тайны. И денег.

Марина сварила кофе в маленькой медной джезве. На открытом огне свечи, долго, медитативно. Без молока. Без сахара. Без единой капли жалости.

Черная, густая жидкость с шапкой тигровой крема́.

— Пей, Прасковья. До дна. И пока пьешь — думай о том, что сердце гложет.

Купчиха приняла чашку дрожащими руками. Обожглась, но не посмела поставить. Сделала глоток.

Её лицо скривилось.

— Ох, горько… Страсть как горько…

— Правду глотать всегда горько, — философски заметила Марина. — Пей. Гущу оставь.

Прасковья давилась, но пила. Допив, она с надеждой посмотрела на хозяйку.

— Переворачивай чашку на блюдце. От себя. И накрой ладонью.

Марина выждала минуту.

«Техническая пауза для нагнетания саспенса. Клиент должен дозреть».

Она медленно, двумя пальцами, подняла чашку.

Вгляделась в коричневые разводы гущи на дне и стенках.

Для обычного человека это была грязь. Для Марины — тест Роршаха. Абстракция, в которой каждый видит свои страхи.

— Что видишь? — спросила она клиентку, поворачивая блюдце к свету.

Прасковья вытянула шею, щурясь.

— Ой, матушка… Крест! — взвизгнула она. — Видишь? Черный крест, перекошенный!

Она затряслась, хватаясь за необъятную грудь.

— Помру я! Точно помру! Или Савва мой сгинет! Ой, беда…

Марина прищурилась.

Она знала от Домны (лучший источник инсайдов), что муж Прасковьи, купец Савва, собирается в опасный поход на Каму за пушниной. А сама Прасковья, женщина мнительная и ревнивая, изводит его истериками, не пускает, рыдает днями и ночами. Мужик уже готов был в петлю лезть или сбежать без оглядки.

— Не суетись, — голос Марины стал низким, властным. — Смотри внимательнее. Страх тебе глаза застит.

Она провела пальцем рядом с кляксой.

— Это не крест могильный. Это перекресток. Видишь? Две дороги сходятся.

Прасковья замерла, шмыгнув носом.

— Перекресток?..

— Именно. Выбор у твоего мужа стоит великий.

Марина начала интерпретацию данных.

— Направо пойдет — дома останется, у юбки твоей сидеть. Безопасно, да. Но вижу я… — она нахмурилась, глядя в пустую чашку. — Вижу тоску черную. Запьет он, Прасковья. Сопьется от скуки и попреков. И дом ваш прахом пойдет.

Купчиха испуганно прижала руку ко рту. Пьющий муж — беда страшнее войны.

— А налево пойдет — в путь дальний, — продолжила Марина уверенно. — Опасно там, верно. Тайга, звери. Но…

Она улыбнулась загадочной, обещающей улыбкой.

— … но вернется он Хозяином. С прибылью великой. И с подарком для тебя царским.

Она подняла глаза на женщину.

— Отпусти его, Прасковья. Не держи медведя на цепи — он либо цепь порвет, либо лапу отгрызет. А отпустишь в лес — он с добычей придет и к ногам твоим сложит.

Прасковья моргала. Страх смерти и одиночества сменился жадностью и надеждой.

— Так значит… не сгинет?

— Если ты его пилить перестанешь, а с молитвой тихой проводишь да пирогов в дорогу напечешь — золотом осыплет. Вижу бусы… — Марина ткнула ногтем в случайную точку гущи. — Жемчуг вижу. Крупный, скатный.

Домна довольно крякнула в углу.

— А я говорила! Говорила тебе, дуре! Слушай умного человека!

Прасковья шумно выдохнула. Плечи её опустились. Лицо, красное от слез, разгладилось.

Терапевтический эффект был достигнут: тревожность снята, вектор действий (отстать от мужа) задан, мотивация (жемчуг) получена.

Она полезла в парчовый кошель, висевший на поясе.

Марина ожидала увидеть медь или серебряную чешуйку.

Но Прасковья, расчувствовавшись от того, что мужа не надо хоронить, стянула с толстого пальца массивный серебряный перстень с бирюзой.

И с тяжелым стуком положила его на стол рядом со свечой.

— Благодарствую, матушка, — поклонилась она в пояс. — Как камень с души сняла. Век молить буду.

Когда клиентки ушли, оставив шлейф дорогих духов и облегчения, Марина задула свечу.

Она взяла перстень. Тяжелый. Старинная работа.

Это была не плата за кофе. Это была плата за надежду.

— Service Design, — прошептала она в темноту. — Мы продаем не будущее. Мы продаем уверенность в том, что оно вообще наступит.

Она вышла в общую залу, отодвинув штору.

Дуняша мыла посуду, тихо напевая. Афоня сидел на столе и доедал кем-то забытый медовый сухарик.

— Мы богаты, коллеги, — сказала Марина, подбрасывая перстень на ладони. — Но у меня плохое предчувствие.

— Чего так, матушка? — обернулась Дуняша.

— Слишком всё хорошо идет. А на графике роста, — Марина посмотрела на потолок, — после резкого взлета всегда бывает коррекция. Ждите гостей. И боюсь, на этот раз они придут не за кофе.