Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 11.2 Допрос и пророчество

Внутри Приказной избы было жарко, душно и тихо.

Пахло печным угаром, пыльной бумагой, сургучом и дешевыми сальными свечами.

Здесь царил вечный, казенный полумрак. Свет пробивался лишь сквозь крошечные оконца, затянутые бычьим пузырем, падая мутными полосами на столы, заваленные свитками.

Тишина была не мертвой, а шуршащей. Десяток подьячих сидели, склонившись над бумагами, и скрипели гусиными перьями.

Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Звук работающей государственной машины.

Марина остановилась у порога.

В дальнем конце комнаты, в «красном углу» под темными образами, за отдельным массивным столом сидел человек.

Дьяк Феофан Игнатьевич. Глава Земского приказа. Тот самый, из церкви. Тот самый, что продал ей паспорт.

Он не писал. Он читал длинный свиток, развернув его перед собой. Лицо его в свете толстой восковой свечи казалось маской, вырезанной из желтой кости. Острый нос, тонкие бескровные губы, глубокие залысины.

Он знал, что она вошла. Но не поднял головы.

Марина стояла. Минуту. Две.

Это была старая, как мир, бюрократическая игра: «Знай свое место, холоп». В XXI веке чиновники делали так же, заставляя ждать в приемной.

Марина усмехнулась про себя.

«Хочешь играть в гляделки? Давай».

Она не стала переминаться с ноги на ногу, теребить платок или кашлять. Она спокойно прошла к лавке у стены (для просителей), отряхнула её от пыли (демонстративно, рукавом шубки) и села.

С прямой спиной. Словно она пришла не на допрос, а в театр и ждет увертюры.

Скрип перьев на мгновение затих. Подьячие скосили глаза, перестав макать перья. Неслыханная дерзость — сесть в присутствии Дьяка без дозволения!

Феофан медленно поднял голову.

Его глаза, водянисто-серые, холодные, внимательные, уперлись в Марину.

Он медленно, с хрустом свернул свиток.

— Горда, — произнес он. Голос был тихим, сухим, как шелест пергамента. — Не кланяешься.

— Богу кланяюсь, — спокойно ответила Марина, глядя ему в глаза. — А людям — по делам их. Звали, Феофан Игнатьевич?

Дьяк встал. Он был невысок, сутул, но от него исходила сила. Тяжелая, давящая сила человека, который знает все тайны этого города и держит в кулаке все его страхи.

Он вышел из-за стола, заложив руки за спину, и подошел к ней.

— Звал, Марина… как тебя по батюшке?

— Можно просто Марина. Или «госпожа лекарка», как на вывеске.

— Лекарка… — он хмыкнул, скривив тонкие губы. — Смело. У нас тут лекарей не жалуют. То зельем отравят, то заговор нашепчут бесовский. А ты, говорят, мертвых поднимаешь?

— Не мертвых. Замерзших.

— И чем же? — он подошел вплотную, нависая над ней. От него пахло чернилами, старой шерстью и ладаном. — Что ты влила в глотку ратнику Григорию? Огненную воду?

— Спирт… то есть, винный дух, — ответила Марина, не отводя взгляда. — И крепкий отвар зерен. Это наука, Феофан Игнатьевич. Разгоняет кровь, запускает сердце. Никакой магии, чистая польза.

Дьяк прищурился.

— Винный дух… Зерна… Слова у тебя чудные. Резкие. И повадки не бабьи.

Он наклонился к самому её уху.

— И платье на тебе с чужого плеча. С плеча Евдокии Андреевны.

Удар. Он знал.

Марина не дрогнула, но внутри все сжалось в ледяной комок.

— Евдокия Андреевна добра ко мне. Она пожертвовала одежду погорелице. Это грех?

— Это милосердие, — кивнул Дьяк, отступая на шаг. — Евдокия — святая женщина. Доверчивая. А вот ты…

Он вернулся к столу, сел и сплел длинные, узловатые пальцы в замок.

— Ходят слухи, Марина, что ты себя женой Воеводы называешь. Перед иноземцами.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль свечи и как жужжит сонная муха под потолком.

Марина поняла: отпираться бессмысленно. У него уши везде. И у Рустама в свите были его шпионы, и Ивашка мог проболтаться, и стены имеют уши.

— Назвала, — твердо сказала она. — Чтобы защитить честь. Иноземец был настойчив, а я одна. Только имя Воеводы могло его остановить. Я солгала во спасение.

— Во спасение… — Дьяк постучал пальцем по столу. — А знаешь ли ты, девка, что за самозванство полагается? Батоги. И клеймо на щеку. Чтобы все видели лгунью.

Марина встала. Рывком.

— Так клеймите, Феофан Игнатьевич. Прямо сейчас. Зовите палача. Только кто завтра ваших солдат откачивать будет, когда они снова «Белых» увидят и замерзнут насмерть?

Дьяк замер.

В его блеклых глазах промелькнула искра интереса. Он любил умных врагов. Или умных инструментов.

— А ты дерзкая, — протянул он. — И полезная. Это тебя пока спасает.

Он достал из ящика другой лист, исписанный мелкой скорописью.

— Оставим пока твой… статус. Вернется Глеб Всеволодович — он сам решит, кто ты ему. Жена, девка или никто. Мое дело — город беречь.

Он толкнул лист по столу в её сторону.

— Читай. Ах да… грамотна ли?

— Грамотна, — Марина подошла к столу.

На листе были сводки. Сухие, страшные строки.

«Пост № 4. Двое в беспамятстве, найдены утром».

«Пост № 1. Ратник Сидор ушел в лес, не вернулся».

«В слободе баба удавила младенца, говорит — голоса шептали».

Марина подняла глаза.

— Это началось три дня назад, — тихо, почти шепотом сказал Дьяк. — С большими морозами. Что-то давит на город, лекарка. Люди дуреют. Стража боится на стены лезть, кресты срывает.

Он посмотрел на неё жестко, без тени усмешки.

— Твой «черный отвар». Он правда страх гонит? Или врут люди?

— Гонит, — уверенно сказала Марина. — Он бодрит. Проясняет разум. Не дает спать. А пока человек не спит и разум его ясен — морок его не возьмет.

— Сколько у тебя его?

— Мало. Зерен — на пару дней. Но я придумала замену. Сбитень с полынью и травами. Горький, злой, но рабочий.

Дьяк кивнул. Он принимал решение. Быстро, как полководец.

— Вот что, Марина-лекарка.

Он встал, опираясь кулаками о столешницу.

— Я тебя не трону. Живи, торгуй, молись хоть черту, хоть Богу. Но…

Он поднял палец с чернильным пятном.

— Каждый день, к вечеру, ты будешь выдавать десятнику Кузьме ведро своего пойла. Для караулов. Бесплатно. Как налог.

— Это грабеж, — автоматически возмутилась Марина.

— Это плата за «крышу», — усмехнулся Дьяк. — И за то, что я забуду, чьим именем ты прикрываешься.

Он подошел к ней вплотную.

— И еще. Если увидишь, что кто-то… странное делает. Или болтает лишнее. Или чужак придет. Сразу ко мне. Ты на воротах сидишь. Ты — мои глаза.

— Я не доносчица.

— Ты — выжившая, — отрезал Дьяк. — А выжившие делают то, что нужно.

Он махнул рукой, теряя к ней интерес.

— Ступай. И молись, чтобы Глеб вернулся. Потому что пока его нет — я здесь закон. А я, в отличие от него, сантиментов не имею.

Марина вышла из Приказной избы.

Морозный воздух ударил в лицо, но после удушливой атмосферы канцелярии он показался глотком свободы.

Её не арестовали. Её завербовали.

Теперь она — официальный поставщик «боевых стимуляторов» для гарнизона. И неофициальный осведомитель тайной полиции.

— Бизнес растет, — нервно хихикнула она, спускаясь с обледенелого крыльца. — Госзаказ получили.

Но руки у неё, спрятанные в муфту, мелко дрожали.

Марина шла от Приказной избы, кутаясь в шаль. Адреналин после разговора с Дьяком начал спадать, и его место занял липкий, тошный страх.

Госзаказ — это хорошо. Деньги (или защита) — это хорошо. Но «быть глазами Дьяка» — это паршиво.

Улица, ведущая к посаду, была пугающе тихой. Ни собачьего лая, ни криков детей, ни скрипа полозьев. Город словно затаил дыхание, втянул голову в плечи, ожидая удара.

У покосившегося общественного колодца стояла сгорбленная фигура в ветхой, заплатанной шубейке.

Бабка Анисья. Местная знахарка и «справочник» по нечисти.

Она сыпала на снег хлебные крошки из узелка.

— Цып-цып… — шелестел её беззубый голос. — Летите, глупые… Кушайте…

Но клевать было некому. На снегу не было ни воробьев, ни ворон, ни голубей. Небо было стерильно чистым, пустым и мертвым.

Марина замедлила шаг.

— Бог в помощь, бабушка. Кого кормим?

Анисья подняла голову. Лицо у неё было как печеное яблоко — сморщенное, темное, но глаза — ясные, выцветшие до небесной голубизны.

— А, лекарка… — прошамкала она. — Нет никого. Улетели птахи. Ещё вчера улетели, все до единой. Они беду раньше нас чуют. Воздух им не гож стал. Мертвый воздух.

Она вытряхнула остатки крошек прямо в сугроб.

— Плохо это, девка. Худая примета. Когда птица от жилья уходит — значит, смерть к жилью подходит. Лес выдохнул.

Марина поежилась от этих слов.

— Ивашка говорит — «Белые» пришли.

— Белые… — бабка истово перекрестилась скрюченной, похожей на птичью лапку рукой. — Шептуны. Мороки. Они ведь не со зла, милая. Они просто голодные. Им тепло нужно. Живое тепло. Вот они и тянут. Сначала птиц, потом собак, потом и нас…

Она вдруг цепко, неожиданно сильно схватила Марину за рукав.

— Ты, говорят, железом да горечью торговать удумала?

— Удумала.

— Добро. — Глаза старухи сверкнули. — Горькое они не любят. Сладость им подавай, душу мягкую, податливую. А ты девка горькая. И дом твой горький стал. Может, и устоите.

Она отпустила рукав.

— Только зеркала завесь, ежели есть. И воду на ночь открытой не оставляй. В воде они дорогу ищут, через отражение заходят.

— Спасибо, бабушка, — серьезно сказала Марина. Она полезла в карман, достала мелкую серебряную монетку. — Купи себе хлеба.

Анисья монету взяла, привычно спрятала за щеку.

— Иди, иди. Спеши, лекарка. Солнце низко уже. В тенях они длинные становятся. Длинные…

Марина ускорила шаг, почти побежала.

Солнце действительно клонилось к закату, и тени от заборов тянулись через дорогу длинными синими пальцами, словно пытаясь схватить её за подол.

Слова Анисьи про длинные тени подгоняли в спину лучше кнута.

Она подняла голову, оглядывая верхушки деревьев и коньки крыш.

Пусто.

Ни одной черной точки вороны, ни одного суетливого воробья. Обычно над помойками и рынком всегда кружила пернатая братия, оглашая воздух криками. Сейчас тишина стояла такая, что звон в ушах казался грохотом.

Город обезлюдел. Даже собаки не брехали, попрятавшись в конуры.

«Экосистема реагирует первой, — подумала Марина, плотнее запахивая шаль. — Животные уходят. Значит, зона поражения расширяется».

Солнце, красное и распухшее от мороза, коснулось зубцов леса на горизонте. Тени от заборов и домов мгновенно вытянулись, стали синими, резкими, похожими на когтистые лапы, тянущиеся к ней через дорогу.

Нужно было успеть.

До заката. До того, как эти синие тени сольются в одну сплошную тьму.

Ей нужно было оружие.

Не меч и не пищаль — она не умела ими владеть. Ей нужна была пассивная защита. Барьер.

Ивашка сказал: «Железо». Анисья подтвердила: «Сталь жжет».

Значит, ей нужно много железа.

Впереди в сгущающихся сумерках светилось единственное живое пятно.

Из широкой трубы кузницы валил густой, черный дым, пронизанный искрами. Оттуда доносился ритмичный, успокаивающий звон молота — звук, утверждающий, что люди еще не сдались.

Марина направилась прямиком к этому огненному маяку.