Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 6.2 Мануфактура

Двор «Черного Солнца» напоминал место крушения товарного обоза.

Повсюду громоздились пузатые, рассохшиеся бочки с «каменным» монастырским медом. Рядом высились грязные горы мешков с сушеным корнем, от которых пахло сырой землей, пылью и мышами.

Марина стояла посреди этого хаоса, закутавшись в тулуп поверх вишневого платья.

«Тонна, — прикинула она на глаз. — У нас есть неделя, чтобы превратить эту гору неликвида в стратегический запас империи».

Она повернулась к Дуняше, которая с ужасом взирала на этот фронт работ.

— Мне нужны руки, Дуня. Иди по соседям. Зови вдов, солдаток, бобылок. Тех, у кого в амбаре мышь повесилась, а дети голодные. Плачу едой и живой монетой.

— Много звать, матушка?

— Четверых. Самых крепких. И чтобы не болтливые. Языками чесать некогда будет.

Через час в избе стояли четыре женщины.

Они жались к порогу, стряхивая снег с худых, заплатанных лаптей. Одеты бедно, лица серые, землистые. Взгляды испуганные, но жадные — густой запах еды в избе кружил им головы, заставляя желудки сжиматься.

Марина окинула их цепким взглядом прораба.

— Слушаем меня внимательно, бабоньки. Мы сюда не пряжу прясть пришли и не песни петь. Мы пришли работать. Плачу щедро, кормлю сытно, но за лень выгоняю сразу. Без обид.

Она разбила пространство избы на зоны. Никакого хаоса. Чистый тейлоризм образца XV века.

Зона 1. «Мокрая».

У входа поставили широкие лохани. Вода в них была ледяной — греть в таких объемах не успевали.

— Ты и ты, — Марина указала на двух женщин постарше, с узловатыми руками. — Моете корни. Тщательно. В трех водах. Чтобы ни песчинки не осталось.

Она достала горшок с гусиным жиром.

— Перед работой мажете руки вот этим. Густо.

Женщины замерли. Они смотрели на жир как на чудо. В их понимании тратить чистый жир (еду!) на руки было барством, грехом, безумием. Одна даже облизнулась.

— Мажьте, — жестко приказала Марина. — Это чтобы кожа от ледяной воды не лопнула и кровь не пошла. Мне в чане кровь не нужна. Испорченные руки работника — это убыток хозяйству.

Зона 2. «Горячая».

— Дуняша, печь на тебе. Жаришь чистые корни до черноты. Глаз не спускай. Сгорят в уголь — вычту из жалования. Должны стать коричневыми, как жук, и хрустеть.

Зона 3. «Дробилка».

— А ты, — Марина кивнула самой широкоплечей, мордатой бабе, похожей на каменное изваяние. — Встаешь к ступе. Твоя задача — толочь жареное в пыль.

— Сдюжу, — басом ответила та, закатывая рукава рубахи, открывая мышцы, которым позавидовал бы кузнец.

Зона 4. «Сборка».

Стол Марина оставила за собой. Смешивание меда, муки, специй и молотого цикория — это секретный процесс. Формула Coca-Cola должна оставаться в тайне.

Работа закипела.

Сначала робко, потом вошла в ритм.

Плеск воды. Стук ножа. Глухой, ритмичный грохот тяжелого пестика в ступе. Шипение противней.

Через полчаса женщины, привыкшие работать с песнями и разговорами (так легче терпеть монотонность), начали перешептываться.

— А мой-то вчерась… напился, ирод…

— А у дьяка, говорят, корова отелилась…

Темп упал. Нож стал стучать реже. Пестик завис в воздухе.

— Стоп! — голос Марины хлестнул как пастуший кнут.

Тишина повисла мгновенно. Слышно было только, как трещат дрова.

— У нас здесь не посиделки на завалинке. У нас артель.

Она обвела их жестким взглядом.

— Я плачу вам за движения рук, а не языка. Меньше болтаем — больше успеем.

Она увидела, как потухли глаза. Одной угрозой сыт не будешь. Рабский труд неэффективен. Нужен KPI.

— Кто урок до вечера сделает, — Марина смягчила тон, но не громкость, — тот, помимо платы, получит по два сладких пряника домой. Детям. Гостинцем.

Глаза женщин вспыхнули. Пряники. Сахар. Специи. Для их детей это была недостижимая роскошь, которую видели только на боярских столах.

— Работаем! — хлопнула в ладоши Марина.

И изба превратилась в машину.

Воздух стал густым, хоть ложкой ешь. Пахло сырой землей от мешков, едким паром от котлов, жаркой карамелью, потом и мокрой шерстью. В солнечном луче висела мучная взвесь.

Бам-бам-бам — стучала ступа, как сердце великана.

Ш-ш-ш — сыпались корни на противень.

Афоня, привыкший к тишине и уюту, не выдержал этой индустриализации. Марина краем глаза заметила, как маленький мохнатый комок, прижимая к груди узелок с сухарем и, кажется, мышонка, бочком-бочком пробрался к лестнице и шмыгнул на чердак.

Домовой объявил локаут и ушел в эмиграцию. Слишком шумно.

К вечеру, когда за окном посинело, первая партия была готова.

На столе ровными рядами, как золотые слитки, лежали темно-коричневые бруски «сухпайка» — плотно спрессованные, запеченные брикеты. Они еще дымились, источая аромат, от которого сводило скулы.

Женщины стояли у порога, вытирая потные, красные лица подолами. Усталые, руки дрожат, спины не гнутся, но в глазах — восторг. В руках у каждой были зажаты серебряные монетки и заветные пряники, завернутые в тряпицы.

— Завтра приходим на рассвете, — сказала Марина, падая на лавку и чувствуя, как гудит поясница. — Работы много.

Женщины поклонились в пояс — не из страха, а из благодарности — и вышли в морозную ночь.

Марина посмотрела на ряды готовой продукции.

— Мы построили конвейер, Дуня, — прохрипела она, закрывая глаза. — Генри Форд нами бы гордился. А теперь давай чаю. Или просто кипятку. И тишины.

Тишина в избе была густой, как остывающая патока.

После двенадцати часов непрерывного грохота ступ, скрежета ножей и женского гомона этот покой казался оглушительным. В ушах все еще звенело.

Марина сидела на лавке у печи, вытянув гудящие ноги. Рядом, привалившись плечом к теплому кирпичу, клевала носом Дуняша.

На столе не было кофе. Хватит на сегодня стимуляторов.

В глиняном кувшине заваривались травы: мята, чабрец и сушеный лист малины. Пар поднимался над горлышком, наполняя избу ароматом летнего луга, который странно, но уютно смешивался с остаточным запахом жареной карамели и воска.

— Выдохни, Дуня, — тихо сказала Марина, наливая пахучий отвар в кружки. — Мы сделали невозможное. Прыгнули выше головы.

Дуняша вздрогнула, просыпаясь, взяла горячую кружку обеими руками, но пить не стала. Её взгляд испуганно метнулся вверх, к темному зеву чердачного лаза.

Там было тихо. Слишком тихо.

Девушка быстро, мелко перекрестилась.

— Нечисто там, матушка, — прошептала она, округляя глаза. — Шуршит. Сердится он. Весь день грохотали, спать не давали. Как бы худа не натворил…

Марина поставила кружку.

— Перестань, — твердо сказала она. — Перестань звать его «нечистым». Ты его обижаешь. И это… не по-хозяйски.

— Так ведь… не человек же! Бес!

— И слава Богу. Был бы человеком — давно бы сбежал, украл что-нибудь или запил.

Марина посмотрела на черный квадрат потолка.

— Слушай меня, Дуня. Нечисть — она зло творит. Молоко кислит, кур давит, кошмары насылает. А Афоня кто?

— Домовой…

— Нет. В нашем доме он — Старший. Хозяин незримый. Он этот дом держал, когда нас тут не было, и держать будет, когда мы уйдем.

Марина вспомнила тяжесть снежной лавины, которая так вовремя сошла на голову мужикам во время бунта.

— Вспомни Коляду. Снег с крыши кто сбросил? Ветерок подул? Ага, как же. Это он нас прикрывал. Разве бес стал бы нас защищать? Он — часть нашей семьи. Самая древняя и уважаемая часть.

Она встала, кряхтя (спина не разгибалась, будто кол проглотила), и подошла к полке с припасами.

Достала крынку с самыми жирными сливками — теми, что берегла для особых случаев. Налила полное блюдце. Густые, желтоватые сливки легли тяжелой волной.

Отломила кусок от свежего, еще теплого бракованного пряника. Положила рядом. Поставила угощение на шесток — теплую полку у самого устья печи.

— Афоня, — позвала она негромко, но весомо. — Спускайся. Война войной, а ужин по расписанию.

Тишина.

— Прости за шум, Хозяин, — добавила Марина мягче, обращаясь к темноте. — Нужда заставила. Мы же ради дома стараемся. Будут деньги — починим крышу, тебе суше и теплее будет. Не серчай.

Наверху что-то скрипнуло.

Потом чихнуло: Пчхи!

Из темноты лаза показались сначала валенки (маленькие, подшитые войлоком), потом край тулупчика, и наконец, весь Афоня.

Он спускался по лестнице, кряхтя и демонстративно отряхиваясь. Весь в паутине, борода всклокочена, в усах застряла сухая травинка. Вид у него был, как у разбуженного среди ночи профессора, под окнами которого студенты устроили рок-концерт.

Дуняша вжалась в печь, рука её дернулась ко лбу, но Марина мягко перехватила её запястье.

— Не крестись, — шепнула она. — Смотри. Просто старичок. Устал, как и мы. Не бойся. Уважь.

Афоня спрыгнул на пол. Мягко, по-кошачьи, без стука.

Подошел к шестку. Сердито зыркнул на Дуняшу из-под кустистых бровей, потом перевел взгляд на Марину. Фыркнул в усы.

Но запах теплых сливок был сильнее обиды.

Он потянул носом. Усы дрогнули.

Взял блюдце обеими лапками. Сделал глоток. Еще один.

Глаза его, похожие на две блестящие угольные бусины, прикрылись от удовольствия. Усы расправились, перестав топорщиться колючей щеткой. Он подобрел на глазах.

Марина отхлебнула свой травяной взвар.

— Вот так, — сказала она тихо. — Мир?

Афоня, не отрываясь от сливок, коротко кивнул и ловко подвинул к себе пряник.

В избе стало совсем уютно.

Свечей они не жгли — экономили, да и не нужно было. Угли в печи светились мягким, пульсирующим оранжевым светом, выхватывая из темноты три фигуры.

Современная бизнес-леди в вишневом сукне.

Средневековая крестьянка в посконной рубахе.

И древний дух в мохнатой жилетке.

Они сидели молча, слушая треск углей и довольное, тихое причмокивание Афони. Странная, неправильная, но удивительно крепкая семья, собранная под одной крышей вопреки законам времени и логики.

— Ну вот, — прошептала Марина, чувствуя, как тепло чабреца разливается по телу, унося тревогу дня. — Все в сборе. Теперь и поспать можно.

«Тимбилдинг прошел успешно, — отметила она про себя. — Лояльность персонала восстановлена».

Афоня, доев пряник до последней крошки, сыто икнул, потер живот и, свернувшись клубком прямо на теплом кирпиче шестка, мгновенно уснул.

Дом был под охраной.