Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 9.1 Визит «Черного Принца»

Колокольчик над дверью звякнул.

Марина подняла голову от расчетов.

Обычно гости входили с клубом пара, топотом и кряхтением, долго стряхивая снег с валенок.

Этот вошел иначе. Плавно, словно вплыл.

Морозный воздух, ворвавшийся следом, мгновенно смешался с чем-то тяжелым, сладким и тревожным. Сандал. Мускус. Роза. Запах гарема и южного базара.

Гость был высок. Вместо грубого тулупа на нем был длинный, до пят, полосатый халат из плотной шерсти, подбитый дорогим мехом. На голове — не ушанка, а странная, высокая шапка из черного каракуля. Лицо смуглое, как старая бронза, борода черная, ухоженная, напомаженная, острая как кинжал.

За его спиной, как тень, встал огромный, квадратный нукер с кривой саблей на поясе. Нукер скрестил руки на груди и замер у двери, сверля тяжелым взглядом перепуганную Дуняшу.

Гость подошел к стойке.

Движения у него были мягкие, кошачьи.

— Салам, ханум, — произнес он. Голос был низким, обволакивающим, с тягучим акцентом, в котором звенел песок пустыни. — Мир этому дому.

— И вам мир, уважаемый, — Марина выпрямилась, включив режим «Хозяйка». — Чем могу служить?

Незнакомец повел носом — тонким, с горбинкой.

— Я шел по улице, проклиная этот холод, ханум. Я думал, что умер и попал в ледяной ад гяуров. Но вдруг… я учуял запах.

Он улыбнулся, блеснув идеальными, неестественно белыми зубами.

— Запах моего дома. Кахве. Настоящий черный кахве. Откуда у северной розы такое сокровище?

Он положил на стойку руку. На пальцах сверкали перстни с рубинами.

— Свари мне. Я вижу песок. Я вижу джезву. Ты знаешь тайну.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Это был провал.

Местные мужики и купчихи пили её «Бленд» и нахваливали, потому что не знали оригинала. Для них горько и черно — значит, кофе.

Но этот… Этот был профи. Он вырос на кофе. Он отличит арабику от робусты по звуку насыпания, а уж желуди раскусит, даже не глотая.

Подать ему настоящий, из НЗ? Его так мало осталось…

Подать «Бленд»? Оскорбится. Скажет — помоями кормлю, как свинью. Опозорит на весь город, пустит слух, что «лекарка» шарлатанка.

Марина посмотрела в его черные, маслянистые глаза.

И решила идти ва-банк.

— Я сварю, — сказала она спокойно. — Но у меня особый рецепт. Северный. «Сила Тайги» называется.

Она взяла джезву (старую, погнутую, новую еще не принесли). Насыпала свою смесь (желуди + цикорий). Щедро, не скупясь, добавила сахара. И бросила туда бутон гвоздики и щепотку корицы (последние крохи). Специи должны были сбить с толку рецепторы, оглушить вкус.

Зарыла джезву в песок.

Гость наблюдал за ней, не мигая. Как кобра за факиром.

— Красиво работаешь, — промурлыкал он. — Руки золотые. И глаза… как степное небо. Почему такая женщина стоит за прилавком, как служанка? У нас такие сидят на шелковых подушках.

— На подушках здесь замерзнешь, — парировала Марина, следя за пеной. — У нас двигаться надо, чтобы кровь не стыла.

Пена поднялась трижды. Густая, карамельная. Запах пошел мощный — пряный, хлебный, сладкий.

Марина перелила напиток в глиняную чашку. Поставила перед гостем.

— Прошу.

Гость поднес чашку к губам. Втянул аромат.

Его густые брови дрогнули.

Он сделал маленький глоток. Покатал жидкость во рту.

Марина сжала под прилавком кулаки так, что побелели костяшки.

Гость медленно поставил чашку.

Посмотрел на Марину. В глазах плясали смешинки.

— Ай, шайтан… — тихо сказал он. — Ай, молодец…

Он наклонился ближе через стойку.

— Это не зерно, ханум.

Марина вскинула подбородок.

— Не зерно.

— Это дуб. И трава. И немного овса, да?

Он рассмеялся. Громко, искренне.

— Ты продаешь этим варварам желуди и траву? И они платят?

— Они счастливы, — жестко ответила Марина. — Это греет, это бодрит. А зерно… Зерно сюда не доезжает.

Рустам покачал головой, глядя на неё с новым интересом, как на диковинного зверя.

— Ты продаешь им не вкус, ханум. Ты продаешь им мираж. Иллюзию тепла посреди зимы. Это великое искусство. Аллах простит этот обман, ибо он во спасение.

Он накрыл её руку своей. Ладонь была горячей и сухой.

— Зачем тебе этот холод, красавица? Мой караван идет в Самарканд. Там цветут персики. У меня большой дом, фонтаны. Я осыплю тебя золотом…

Он понизил голос до интимного шепота:

— У меня сломано колесо, но завтра его починят. У меня большой дом, фонтаны, три жены. Ты будешь четвертой. Любимой. Старшей. Я одену тебя в парчу, ты забудешь, что такое мороз…

Марина не выдернула руку. Она смотрела на него холодно, как февральское небо.

— Убери руку, купец.

— Почему? Боишься? Или цена мала?

— Потому что я замужем.

Рустам небрежно махнул свободной рукой.

— Муж? Где он? Я его не вижу. Муж, который оставляет такую розу одну в снегу, торговать желудями — это не муж. Это садовник, который потерял голову. Я выкуплю тебя. Сколько он хочет? Сто золотых? Двести?

В углу Дуняша сжалась в комок, закрыв рот ладонью, ожидая кровопролития.

Марина медленно, с усилием высвободила пальцы из-под горячей ладони.

— Мой муж — Воевода этого города, — сказала она четко, вкладывая в слова металл. — Глеб Всеволодович. Он сейчас в походе с дружиной. Но его меч длинный. И если он узнает, что гость обидел его жену… твое сломанное колесо покажется тебе детской игрушкой.

Рустам перестал улыбаться. Имя Воеводы, видимо, было ему знакомо. Или он просто понял по тону, что перед ним не просто торговка.

Он выпрямился. Снова стал вежливым, но хищный блеск в глазах не исчез.

— Воевода… — протянул он. — Грозный человек. Уважаемый человек. Что ж… Чужой сад — запретный плод.

Он достал из кошеля золотую монету. Бросил на стойку.

— Это за напиток, ханум. За твою смелость.

Он развернулся, полы халата взметнулись.

У двери он обернулся.

— Но помни, роза. Зима здесь долгая. А воеводы… они смертны. А Рустам умеет ждать.

Он вышел. Нукер скользнул следом, как тень.

Марина выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.

На столе, в лужице пролитого кофе, блестела золотая монета.

А в воздухе висел тяжелый, душный запах чужой страсти и опасности.

Марина продолжала стоять, опираясь руками о стойку. Спина была прямой, подбородок вздернут — но это был фасад.

Как только шаги за окном стихли, фасад рухнул.

Колени подогнулись, и она тяжело осела на высокий табурет.

— Ушел… — выдохнула из угла Дуняша, крестясь. — Господи Исусе, страх-то какой… Глаза черные, как у ворона. Иродище…

Марина посмотрела на свои руки. Они мелко, противно дрожали.

«Жена Воеводы», — эхом пронеслось в голове. Язык мой — враг мой. Зачем она это сказала? Если Рустам начнет копать, если спросит у дьяка или у попов — ложь вскроется. И тогда она станет не «боярыней», а самозванкой, прикрывающейся чужим именем. Евдокия не простит. Глеб не простит.

Марина взяла монету. Тяжелая. Персидский динар.

Она крутанула её пальцами. Монета заволчковала по дубу, превратившись в золотой шар.

Марина смотрела на это вращение, и страх постепенно уступал место холодному расчету. Мозг, привыкший к бизнес-аналитике, переключился с эмоций на цифры.

— Он отдал золото за одну чашку, — пробормотала она. — Импульсивная покупка. Порыв.

Она оглядела свою стойку.

Пусто. Гладкий дуб, джезва, тряпка.

Если бы здесь, прямо перед его носом, стояли баночки со скрабом… Или мешочки с пряниками… Или набор специй в красивой шкатулке…

Он бы купил. Он хотел потратить деньги, чтобы произвести впечатление. А тратить было не на что.

— Деньги лежали на столе, а я их не взяла, — зло прошептала Марина. — Упущенная выгода.

Она резко встала. Дрожь в руках прошла.

— Дуня! Открывай окно, проветривай. Дышать нечем, как в гареме.

Пока Дуняша выстужала запах мускуса, Марина схватила кусок угля и бересту.

Она начала яростно рисовать.

— Нужна горка, — бормотала она. — Лесенка. Прямо на стойку, сбоку. Три ступени. Чтобы товар в глаза лез. Чтобы руку протянул — и взял.

Она набросала эскиз: небольшая, изящная лесенка-витрина.

На верхней полке — «Дорогое» (скрабы, наборы).

На средней — «Сладкое» (пряники, сладости).

На нижней — «Мелочь» (ложки, сувениры). — Зона «у руки», — резюмировала Марина. — Завтра же закажу Микуле. Она посмотрела на золотую монету, которая наконец-то упала орлом вверх. — Спасибо за урок, Рустам-бей. На твое золото я построю витрину, чтобы в следующий раз обобрать тебя до нитки. Она спрятала монету в личный кошель (не в кассу). Это был её страховой фонд на черный день.

Вечер опустился на город синей, морозной мглой.

Марина всё еще не могла унять внутреннюю дрожь после визита перса. Она мыла посуду, яростно натирая глиняные чашки, пытаясь смыть с себя липкий страх.

Дверь распахнулась.

Ввалился Ивашка. За ним, пригибаясь в дверном проеме, вошел кузнец Игнат. А следом семенил подмастерье резчика с чем-то плоским, завернутым в рогожу.

В избе сразу стало тесно и шумно.

— Принимай работу, хозяйка! — прогудел Игнат, выкладывая на стойку сверток.

Марина развернула ветошь.

Там лежала Она.

Джезва.

Не та паяная-перепаяная жестянка, а настоящее произведение кузнечного искусства.

Игнат постарался. Медь была выкована из цельного куска (без швов!), тяжелая, толстая. Форма — идеальный конус: широкое дно для нагрева, узкое горло для «замка» из пены. Ручка была длинной, из витой стали, с насаженной деревянной рукояткой (чтобы не жгла ладонь), торчащей вверх под дерзким углом.

— Игнат… — Марина провела пальцем по теплому металлу. — Это диво.

— Старался, — зарделся кузнец, вытирая сажу со лба. — Больно уж Домна твоя… убедительная. Сказала, если плохо сделаю — ославит на весь торг.

Марина отсчитала ему серебро.

— Передай Домне поклон. А тебе — гостинец сверху. Приходи завтра, налью «Боярского» бесплатно.

Следом выступил подмастерье резчика.

Снял рогожу.

Ивашка и Дуняша ахнули.

На круглом дубовом щите, обожженном до черноты, сияли золотые лучи. Они были прорезаны глубоко, до светлого «мяса» дерева, и покрыты охрой.

В центре круга ничего не было — черная, бархатная пустота. Черное Солнце.

А внизу, строгой церковной вязью, было вырезано: «ЛЕКАРНЯ».

И маленький, скромный крестик сбоку.

— Пахом велел сказать, — пропищал подмастерье, — что олифу положил в три слоя. Дождь не возьмет.

— Вешайте, — скомандовала Марина. — Прямо сейчас. Над крыльцом. Пусть все видят.

Мужики ушли вешать вывеску. В избе остались свои.

Марина повернулась к Ивашке. Тот уже стягивал валенки, пристраиваясь к теплой печке.

— Ну? — спросила она. — Что узнал?

Ивашка откусил пряник, запивая водой.

— Про перса узнал. Зовут Рустам-ага. Богатый — жуть. Охраны у него человек двадцать, злые, как собаки. Стоят на постоялом дворе у «Трех Вязов».

— Колесо починили?

— Починили. Кузнец сказал — завтра к обеду выедут. Торопится он. Говорит, зима ему наша поперек горла.

Марина выдохнула.

Завтра. К обеду.

Значит, надо просто не высовываться полдня. И он уедет.

— А еще, — Ивашка понизил голос, — болтают, что он не просто купец. Что он везет письмо… Кому-то важному в Москву. Но это так, слухи.

— Письма нас не касаются, — отрезала Марина. — Главное — чтоб уехал.

Она подошла к окну.

Снаружи, в синей темноте, мужики уже приколотили щит.

Свет из окна падал на вывеску. Золотые лучи на черном поле вспыхнули.

«ЛЕКАРНЯ. ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ».

Это выглядело стильно. Мистически. И… официально.

Марина прижалась лбом к холодному стеклу.

— Мы открылись, — прошептала она. — По-настоящему. И пусть Рустам везет свои тайны в Москву. А мы остаемся здесь.