Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 14 Кофе для Пряхи

Лошадей пришлось оставить на опушке у болот, привязав к кривым березам. Дальше наст не держал. Глеб пошел первым, пробивая путь мечом сквозь заиндевелый кустарник. Марина — след в след, кутаясь в тулуп. Афоня сидел у Воеводы на плече, вцепившись в мех, и указывал путь дрожащим пальцем: «Туда… левее… к гнилой осине… ой, мамочки…»

Чем дальше они уходили, тем больше лес переставал быть лесом.

Деревья здесь были оплетены чем-то белым. Сначала Марина подумала — иней. Но присмотрелась: паутина. Тончайшая, но прочная, как леска. Она звенела на ветру, и этот звон складывался в мелодию. Неправильную. Марина поймала себя на том, что бормочет в такт этому звону какие-то слова на языке, которого не знает.

— Заткнись, — рявкнул Глеб, не оборачиваясь. — Не подпевай. Это не песня. Это приглашение.

Марина прикусила язык до крови. Металлический вкус отрезвил.

Паутина висела повсюду. Она свисала с ветвей, натягивалась между стволами, образовывала кружевные коконы. Внутри некоторых… шевелилось что-то. Марина видела краем глаза — смутные силуэты, слишком длинные руки, лица без глаз.

— Не смотри, — бросил Глеб. — Смотреть — значит видеть. Увидишь — запомнят.

В центре поляны, на возвышении среди незамерзающих окон черной воды, стоял не дом и не шалаш. Это был огромный кокон, свитый из ветвей, костей и этой белой нити. Марина разглядела в плетении человеческие ребра, звериные черепа, что-то, похожее на детские пальчики.

— Пришли, — пискнул Афоня и камнем рухнул Глебу за пазуху, где затих, как мертвый.

Из кокона вышла она. Марина видела много странного за эти месяцы. Но Пряха была… другой. Она была ошибкой реальности. Высокая — слишком высокая, выше любого человека. Худая — не изящно, а неправильно, словно кто-то взял обычную женщину и растянул на дыбе, не остановившись вовремя. Одета в белые лохмотья, которые колыхались сами по себе, без ветра. Они не висели — они плыли, как щупальца медузы в невидимой воде.

Лицо скрыто глубоким капюшоном. Но руки… Марина зажмурилась, открыла глаза — нет, не показалось. У пальцев было слишком много суставов. Они сгибались не там, где положено, как у насекомого. Пряха перебирала воздух этими пальцами. Движения были быстрыми, точными, механическими. Словно она ткала невидимую ткань из самого пространства. Глеб положил руку на меч.

— Кто здесь Хозяйка? — спросил он громко. Голос не дрогнул, но Марина видела, как напряглись его плечи. — Я, Воевода Глеб, пришел говорить.

Фигура хихикнула. Звук был неправильным. Он шел не из-под капюшона. Он шел отовсюду — из деревьев, из земли, из самого воздуха. Сухой, потрескивающий, как треск ломающихся веток и лопающихся костей.

— Воевода… — голос был многослойным, будто говорило сразу несколько существ. — Железо… Кровь… Скучно. Вас много было. Всех съела. Косточки на коконе — помнишь? Это твои предки. Воеводы. Важные. Скучные. Вкусные.

Она повернула голову к Марине. Слишком резко. По-птичьи. С хрустом. Марина услышала, как щелкнули позвонки, и её стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме страха.

— А вот ты… — голос стал мягче, тягучее, как мед, смешанный с ядом. — Ты пахнешь горечью. И чужой землей. У тебя нить другого цвета. Ты не отсюда, Чужестранка. Ты из-за Двери пришла, да? Там, за стеной миров, есть еще вкусы? Расскажи.

Марина шагнула вперед, отодвинув Глеба плечом.

— Скучно — это когда убивают, — сказала она. Голос звучал ровнее, чем она ожидала, хотя колени под мокрой юбкой предательски тряслись. — А мы пришли с миром. И с гостинцами.

Она кивнула Глебу.

— Ставь.

Воевода извлёк из короба за спиной небольшую кованую жаровню с крышкой. Открыл. Внутри тускло, алым глазом, тлели березовые угли, сохраненные в дороге. Он поставил жаровню на кочку, прикрыв от ветра своим телом. Марина достала из сумки джезву, флягу с водой и заветный мешочек с последними зернами. Существо склонило голову набок. Угол был неестественным — почти девяносто градусов.

— Ты будешь варить зелье? — спросила Пряха, и в голосе послышался интерес. Живой, жадный интерес. — Здесь? На моей земле? На гнилой воде?

— Вода у меня своя, чистая, — отрезала Марина, доставая вторую, маленькую флягу. — А зелье это, Хозяйка, посильнее твоего морока будет. Оно мертвых будит.

Она плеснула спирта на угли.

Пых!

Огонь взметнулся вверх синим языком, жарким и злым. Пряха отшатнулась. Не назад — она как будто размылась, растворилась в воздухе на секунду, а потом проявилась снова, в трех шагах.

— Огонь… — прошипела она, и голос звучал так, будто кто-то скребет ржавым ножом по стеклу. — Живой… Больно…

— Не бойся, — Марина поставила джезву на раскаленные угли. Руки не дрожали — вот что странно. Варить кофе она умела даже под взглядом монстра. — Это ручной огонь. Кухонный. Домашний. Он не кусается, если знать, как держать.

Запах поплыл над болотом. Горький, густой, маслянистый аромат жареного зерна смешивался с запахом дыма от углей и морозной свежестью. В этом мертвом, стылом месте, где пахло только тиной и разложением, этот запах был чудом. Он был вызовом. Он был обещанием тепла, уюта и жизни там, где жизни быть не должно.

Существо подошло ближе. Его движения были рваными, дергаными, как у сломанной марионетки, которую дергают за нитки. Шаг — замереть — шаг — замереть. Но оно приближалось.

— Что это за дух? — прошелестела Пряха, втягивая воздух. Капюшон чуть откинулся, и Марина на миг увидела то, что было внутри.

Не лицо. Тьму. Но в этой тьме мерцало что-то — тысячи глаз? Или одно, огромное, разбитое на фрагменты, как глаз насекомого?

— Горький дух, — повторила Пряха. Голос стал задумчивым, почти человеческим. — Он бодрит. Как страх перед казнью. Как первый вдох утопленника. Он… интересный.

— Лучше страха, — сказала Марина, внимательно следя за пенкой. На таком жару главное — не прозевать момент. — Страх отнимает силы. А это — дает.

Пенка поднялась шапкой, грозя сбежать. Марина ловко, одним движением сняла джезву с углей. Она налила густой, черный, как нефть или сама Пряха, напиток в глиняную чашку. Лучшую, обливную, которую взяла из дома специально для этого.

— Прошу, — она протянула чашку. — Без сахара. Как ты любишь. Чистая горечь. Как зима.

Пряха взяла чашку. Длинные пальцы обхватили глину, и та треснула — не сильно, паутинка по боку. Существо не заметило или не сочло важным. Оно поднесло чашку к капюшону. Пар окутал тьму внутри.

Глеб напрягся. Рука сжала рукоять меча до белизны костяшек. Марина видела боковым зрением — он готов броситься. Если Пряха плеснет кофе ей в лицо, если нападет, Глеб успеет выхватить меч. Может, даже ударить. Не убить. Но ударить.

Пряха сделала глоток. Тишина. Замерли деревья. Замер ветер. Даже паутина перестала звенеть. Существо закрыло глаза — или то, что у неё было вместо них. По её телу, скрытому белыми лохмотьями, прошла дрожь. Медленная, судорожная дрожь, похожая на волну.

— Ооо… — выдохнула она.

Пар изо рта пах не гнилью. Пах кофе.

— Тепло… — прошептала Пряха, и голос её стал другим. Мягким. Почти женским. — Живое, злое тепло. Не кровь. Не смерть. Это… это само солнце, запертое в зерне, да? Оно жжется… — она сделала второй глоток, потом третий, жадно, алчно. — Больно. Но приятно. Давно мне не было приятно больно. Только больно больно.

Она вылизала гущу длинным серым языком, который оказался раздвоенным на конце.

Чашку не вернула. Отбросила. Та не разбилась о лед — повисла в воздухе, пойманная паутиной.

— Вкусно… — промурлыкала Пряха, и голос стал тягучим, как патока. — В этом есть… безумие юга. Жар далеких стран, где нет зимы. Где всё горит и плавится. Как это слово в твоей голове?.. — она наклонилась к Марине, и та почувствовала ледяной ветер из-под капюшона. — Драйв? Страсть? Жизнь?

Марина вздрогнула.

Существо копалось в её голове, как в помойке, перебирая мысли своими длинными пальцами.

— Зачем ты поишь меня, Чужестранка? — спросила Пряха, распрямляясь. — Ты ведь хочешь, чтобы я ушла. Ты хочешь, чтобы я сдохла. У тебя в сумке лежит железный нож. Серебро на горле. А в кармане — соль. Вы пришли убивать.

— Пришли защищаться, — жестко сказала Марина. — Твои дети лезут в мой город. Они портят воду. Они пугают людей. Они загоняют стражников в снег, где те мерзнут и слышат Шептунов.

— Мои дети голодны, — голос Пряхи стал жестким, как треск льда под ногами. — Вы закрыли Камень. Вы перекрыли Ток. Мы спали там веками, питаясь эманациями смерти из Костниц. Мы никого не трогали. Мы ждали. А вы запечатали вход. Мы проснулись голодные. И злые.

— Мы не знали, — вмешался Глеб, делая шаг вперед. — Но открывать не будем. Людям жить надо.

— Люди… — фыркнула Пряха, и в голосе послышалось презрение. — Короткоживущие мешки с костями и дерьмом. Они рождаются. Едят. Срут. Размножаются. Умирают. Зачем? Почему я должна уступить им место?

— Потому что у нас есть огонь, — сказал Глеб, положив руку на меч. — И мы сожжем весь этот лес, если придется. Дотла. До золы. До последней паутинки.

— А у меня есть зима, — парировала Пряха, и вокруг неё резко похолодало. Марина увидела, как воздух вокруг существа задрожал, покрываясь инеем. — Я заморожу ваши сердца раньше, чем вы чиркнете огнивом. Я превращу вашу кровь в лед. Я вплету вас в мои сети, и будете висеть, как красивые ледяные куколки. И я буду вас лизать. Долго. По чуть-чуть.

Глеб выхватил меч.

— А еще у нас есть вот это, — Марина постучала пальцем по мешочку на поясе.

Звук был глухим, тяжелым. В мешочке лежали последние зерна.

— Ты ведь почувствовала, Хозяйка? — спросила Марина тихо, но твердо. — Это чистая энергия. Концентрированная. Тебе не нужна смерть, чтобы быть сытой. Тебе не нужно замораживать сердца и пить страх. Тебе нужна Сила. Я дала тебе глоток. Он насытил? Он помог?

Пряха молчала, но Марина видела — лохмотья вокруг неё колыхались активнее. Существо думало.

— Давай договоримся, — Марина пошла ва-банк. — Уговор. Не вечный. До первого грома, до весны. Ты убираешь своих Шептунов подальше от стен. Ты очищаешь воду в родниках. А мы… мы будем приносить тебе этот напиток. Регулярно. Каждое новолуние.

Пряха рассмеялась. Эхо раскатилось по болоту, подхваченное паутиной. Оно звучало как плач тысячи детей.

— Чёрная вода за жизнь города? — хихикнула она. — Дешево ценишь свой товар, Чужестранка. Или дорого ценишь людей?

— Это очень дорогая вода, — серьезно сказала Марина. — Её везут через три моря. Через пустыни, где люди умирают от жажды. Через горы, где воздух режет легкие. Через границы, где режут глотки. И варить её так, чтобы она давала Силу, а не просто горечь, умею только я. Убьешь нас — останешься с голодными детьми и Глебовым мечом в брюхе. А так — будешь сытая и в тепле. Как барыня.

— Как барыня… — повторила Пряха задумчиво. — Мне никто никогда не говорил «барыня». Мне говорили «нечисть». «Поганка». «Исчадие».

— А я говорю «деловой партнер», — отрезала Марина. — Если согласна.

Существо задумалось. Оно провело длинным пальцем по губам, собирая остатки кофейной пены. Слизало. Глаза внутри капюшона загорелись ярче.

— Я согласна на перемирие, — сказала Пряха медленно. — До первого грома. Пока лед не сойдет с реки. Мои дети уйдут вглубь леса. Вода станет чистой. Но каждое новолуние неси свою воду. Горячую. И сахара добавь, Чужестранка. Горького мне и так хватает.

— Договорились, — кивнула Марина.

— А потом? — спросил Глеб, не убирая меч. — Лед сойдет. Весна придет. Что потом?

— А потом посмотрим, — Пряха начала отступать назад, растворяясь в тумане. — Если будете носить дары исправно, если вода будет горячей, если не обманете — может, и продлим уговор. Может, и до лета доживете.

Она вдруг остановилась. Наклонилась к самому лицу Глеба. Капюшон сдвинулся, и он увидел. Не лицо, тьму. И в этой тьме — мириады глаз. Фасеточных, как у стрекозы, но огромных. В каждом отражался он сам. Тысячи Глебов, искаженных, растянутых, перевернутых.

— Но знай, Воевода, — прошептала Пряха, и дыхание её пахло могилой и кофе. — Я не сама проснулась. Меня разбудили.

— Кто? — рявкнул Глеб.

— Человек. С черной бородой и черным сердцем. Он пришел осенью, когда первый снег упал. И лил кровь на Камень. Теплую. Детскую. Вкусную. Он призывал меня. Он обещал мне город. Он сказал: «Съешь их всех, и я открою тебе врата в другие земли».

Марина похолодела.

— Рустам⁈ — сорвалось с губ.

Пряха пожала плечами — движение было человеческим и от этого еще страшнее.

— Имя мне без надобности, — сказала она равнодушно. — Но он вернется. Он считает город своим. Он считает, что его предали. И он придет не один. У него за спиной — тени востока. Джинны. Ифриты. Те, кто голоднее моих детей.

Она отступила еще на шаг. Туман сгустился вокруг неё.

— Идите, — сказала она. — Пока я добрая. Пока сытая. Но в следующую луну — не забудьте. Горячего. С сахаром.

Марина кивнула. Пряха почти растворилась. Осталось только темное пятно в тумане. И вдруг снова проявилась. Резко. Прямо перед Мариной. Так близко, что та почувствовала холод, исходящий от существа.

— И еще, Чужестранка… — прошептала Пряха, и голос её стал почти ласковым. — Я вижу твою нить. Она переплелась с нитью Воина.

Костлявый палец указал на Глеба.

— Крепко сплелась. Узлом. Мертвым узлом. Знаешь, что такое мертвый узел?

Марина молчала. Сердце билось где-то в горле.

— Это узел, который затягивается от натяжения, — объяснила Пряха, и в голосе послышалось что-то похожее на ядовитую жалость. — Чем сильнее тянешь — тем туже. Не развяжешь. Только разрубить. Или задохнуться.

Она обвела взглядом Марину, потом Глеба.

— Этот узел затягивается, — сказала она. — Чем ярче будет ваше солнце, тем туже петля. Ты спасла город, напоив меня горечью. Но готова ли ты сама выпить свою чашу до дна? Когда поймешь, что яд в ней?

— Я люблю кофе, — твердо сказала Марина, хотя сердце пропустило удар. — Я привыкла к горечи. Я её не боюсь.

— Посмотрим, — хихикнула Пряха. — Иногда сладость убивает вернее яда. Иногда любовь душит крепче моей паутины. Не забудь сахар в следующий раз, Чужестранка. Горького вам и так хватит. О, как хватит…

Она исчезла. Не ушла — исчезла. Просто перестала быть. Туман рассеялся. Паутина начала таять, превращаясь в воду. Деревья вокруг как будто вздохнули, расправились. Лес стал обычным. Мертвым, зимним, но обычным. Марина стояла, сжимая пустую джезву. Руки тряслись.

— Пошли, — сказал Глеб глухо. — Быстрее. Пока она не передумала.

Они шли обратно молча. Лес вокруг изменился. Паутина таяла на глазах. Воздух стал чище, свежее. Даже птица где-то каркнула — впервые за всю дорогу. Глеб остановился, когда они вышли к лошадям. Он посмотрел на Марину долгим, нечитаемым взглядом.

— Ты торговалась с нечистью, — сказал он. — Как на базаре. Как с разносчиком яблок.

— Это и есть базар, Глеб, — Марина пожала плечами. — Большая политика. Только товар другой.

— Ты предложила ей взятку. Кофеем.

— Я купила нам время, — устало сказала Марина. — И информацию. Пряха не тронет город до ледохода. У нас есть два месяца. Может, три. А там… там видно будет.

Глеб вдруг рассмеялся. Громко, облегченно, пугая ворон в голых ветвях. Он схватил Марину в охапку и поднял в воздух, закружив.

— Ну и баба! — выдохнул он, прижимая её к себе. — Ну и ведьма! Черта лысого уговорит! Мороку кофе впарила!

Он поставил её на снег, но рук не убрал. Держал крепко, по-хозяйски, всей рукой обхватив талию.

— Рустам, значит… — лицо его посуровело. — Вернется, говорит?

— Вернется, — кивнула Марина. — И Пряха сказала — не один. С джиннами. С ифритами. С тем, что хуже Шептунов.

— Значит, будем готовиться, — Глеб сжал зубы. — Стены крепить. Дружину учить. Железо ковать. Ловушки ставить.

Он прижал её к себе ещё крепче.

— Но это потом. А сейчас — домой. Варить кофе. Для меня. Не для кикиморы. Поняла?

— Поняла, товарищ Воевода, — Марина попыталась улыбнуться, но не вышло. — Только у меня…

Она встряхнула мешочек, висевший на поясе. Он был почти пуст.

— Это последнее, Глеб, — сказала она тихо. — Последнее зерно.

Она посмотрела на него с тревогой.

— Мы теперь безоружны. Моя магия кончилась. Если Пряха вернется раньше срока, если захочет еще… мне нечем крыть.

Глеб смотрел на неё. Потом взял мешочек из её рук. Сжал его в своем кулаке вместе с её пальцами.

— Не кончилась, — сказал он твердо. — Твоя магия не в зернах, Марина. Она здесь, — он коснулся её лба своим лбом. Жестко, как удар. — И здесь, — его рука скользнула к её сердцу, поверх тулупа, и замерла там, чувствуя, как оно колотится.

Он заглянул ей в глаза.

— А зерно будет, — сказал он. — Я слово дал. Никитин — купец тертый, жадный до денег. Он сквозь ад проедет, но заказ доставит, если плата хорошая. А я ему заплатил так, что внуки его будут богаче бояр.

— Лед на реке скоро тронется, — прошептала Марина. — Весна близко. Могут не успеть.

— Успеют, — Глеб подсадил её в седло. Движение было резким, но руки — осторожными. — Я Воевода или кто? Я приказал весне ждать, пока мой обоз не придет. И она подождет, если знает, что для неё хорошо.

Он сам запрыгнул на коня, поморщившись от боли в раненом плече. Рана ещё не зажила до конца.

— Поехали домой, Марина, — сказал он, разворачивая коня. — Мы пережили эту зиму. Мы договорились с тем, с чем не договаривались наши деды. А весной… весной всё будет иначе.

Марина кивнула, кутаясь в тулуп.

— Иначе, — эхом отозвалась она.

Но слова Пряхи звучали в голове, как звон той паутины.

«Мертвый узел. Чем сильнее тянешь — тем туже».

Она посмотрела на спину Глеба. Широкую, крепкую, надежную, и подумала: «А если узел уже затянулся? И мы просто ещё не поняли, что задыхаемся?»

Кони тронулись. Позади остался лес, в котором больше не звенела паутина. Впереди лежал город, спасенный, но купленный в долг. И долг этот надо было отдавать каждое новолуние. Горькой, черной водой, которой больше не было.