Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 7.2 Перестройка

Изба стонала. Но это был не стон боли, а звук трансформации. Визжала пила, глухо ухали топоры, в воздухе висела густая, золотистая взвесь опилок. Пахло резкой, живой свежестью сосновой смолы и благородным духом дуба. Запах перемен.

Посреди этого строительного хаоса стояла Марина. В руках у неё был кусок угля, перед ней — широкая доска, прислоненная к стене.

— Вот здесь, — она провела жирную черную линию поперек «чертежа». — От стены до печи. Высота — по пояс. Ширина — в два локтя.

Микула, старший артельщик, мужик с бородой, в которой застряла стружка, смотрел на доску как на еретическую икону. Он вытер пот со лба шапкой и крякнул.

— Высоко, матушка, — прогудел он осуждающе. — Это ж ни сесть, ни лечь. Лошадь поить — и то высоко. За таким столом стоя едят, что ли? Как кони?

— За ним не едят, Микула, — терпеливо объяснила Марина. — За ним работают. Это — граница.

Она постучала углем по чертежу.

— Здесь стою я. Там — гости. Это мой алтарь и моя крепость. Делай из дуба. И чтобы столешница была гладкая, как лед. Занозу посажу — оштрафую.

Микула покачал головой.

— Барство… Ну да хозяйка — барыня, деньги плачены. Сделаем твой… прилавок.

— Дальше, — Марина провела линию на стене, где было крошечное волоковое оконце. — Рубим здесь. И здесь.

— Окстись, вдова! — Микула аж топор опустил. — Выстудишь избу! Зима же лютая! Дыр таких понаделаешь — дров не напасешься.

— Не выстужу. Рамы делай двойные. Между ними — войлок проложишь. А слюду бери самую дорогую, «слудскую», прозрачную. Мне свет нужен, Микула.

Марина повернулась к пыльному лучу, пробивающемуся сквозь щель.

— Товар надо лицом показывать. В темноте только крысы живут, а у нас здесь — храм света.

Плотник только сплюнул в опилки.

— Чудная ты баба. Но платишь серебром, значит, будет тебе свет. Эй, робята! Вали простенок!

Работа закипела. Изба превращалась в цех. Старые лавки, вросшие в стены, были безжалостно выкорчеваны. На их месте появлялась зона комфорта. В бывшем «бабьем куту», за печью, Марина велела поставить легкую резную перегородку. Не сплошную стену, а ажурную решетку, пропускающую воздух, но скрывающую от любопытных глаз. Там, в глубине, встал небольшой столик и два кресла. Это был VIP-зал. Кабинет психоаналитика. Место для исповедей.

Афоня, загнанный шумом на самый верх, сначала ворчал и кидался сухой штукатуркой. Но Марина предусмотрела и это.

— Микула, и вот тут, в углу за печью… малую лесенку приладь. К лазу на чердак. Ступеньки широкие сделай, удобные.

— Кошке, что ль? — удивился плотник.

— Хозяину. Старенький он у меня, прыгать тяжело.

К вечеру, когда утих визг пилы, изба преобразилась. Плотники ушли, унося инструменты и звеня монетами. Марина осталась одна посреди обновленного пространства. Она взяла влажную тряпку.

Подошла к главному объекту. Барная стойка.

Массивная, дубовая, тяжелая. Она делила пространство избы на две четкие зоны: «цех» с печью и рабочим местом и «зал» с пространством для гостей.

Марина провела тряпкой по свежему дереву. Влажный след проявил красивую текстуру дуба. Дерево пахло лесом и силой. Свет из расширенных окон, пусть пока затянутых временной бычьей пузырной пленкой, падал иначе. Он заливал столешницу, превращая её в сцену. Марина поставила на гладкую поверхность свой любимый медный ковш. Звякнуло.

Она оперлась руками о стойку, окинула взглядом помещение. Бревна стен были гладко отесаны и светлели свежими срезами. Резная ширма VIP-зоны отбрасывала причудливые тени. Высокий «бар» задавал вертикаль. Это больше не была кухня Бабы-Яги. И не курная изба крестьянки. Это был первый в истории Московской Руси лофт-бар.

— Ну вот, — сказала Марина пустоте. — Стены готовы. Осталось наполнить их смыслом.

Сверху, по новой персональной лесенке, осторожно спустился Афоня. Потрогал лапкой край барной стойки. Понюхал. Одобрительно чихнул. Лесенка ему понравилась. А значит, проект согласован в высшей инстанции.

Марина чувствовала, что если не смоет с себя этот день, то просто треснет по швам, как пересохшая бочка.

Строительная пыль, казалось, въелась не только в поры, но и в душу. Волосы напоминали паклю, которой конопатят щели, кожа на руках стала шершавой, как пергамент у старого дьяка.

Для женщины, которая привыкла к еженедельному пилингу и увлажняющим маскам, это было физической пыткой. Она чувствовала себя немытой. Дикой.

— Топи баню, Дуняша, — скомандовала она. — И не просто погреться. У нас сегодня… санитарный день. Генеральная уборка тела.

Пока Дуняша возилась с дровами, Марина устроила в избе знахарский уголок.

Она выгребла из ведра кофейный жмых — влажные, черные отходы производства, которые Афоня обычно высыпал под крыльцо «от муравьев».

— Золотой фонд, — пробормотала Марина, вываливая жмых в глиняную миску.

Добавила туда щедрую порцию засахаренного меда — того самого, «каменного», из монастырских запасов.

Плеснула густых, как сметана, сливок.

Перемешала деревянной ложкой. Масса получилась тягучей, зернистой, с одуряющим, диким запахом кофе и сладости.

Рядом встали другие миски: желтки трех яиц (вместо шампуня), настой крапивы (ополаскиватель) и маленькая баночка с драгоценной смесью: топленый гусиный жир, взбитый с каплей масла, настоянного на чабреце.

— Матушка, готово! — крикнула со двора Дуняша. — Угар вышел, камни — звери!

Баня «по-черному» — это испытание для неподготовленной психики.

Внутри было темно, как в преисподней. Стены и потолок, покрытые вековой, бархатной сажей, поглощали скудный свет лучины. Трубы не было — дым выходил через приоткрытую дверь и волоковое оконце, но горький, копченый дух пропитал здесь каждое бревно.

Зато жар… Жар был мягким, обволакивающим, не обжигающим кожу, а проникающим в самые кости.

Марина шагнула в черноту, разделась и плеснула на раскаленные камни отвар мяты.

Пш-ш-ш!

Камни огрызнулись, выплюнув облако невидимого, ядреного пара. Он ударил в потолок и медленно осел вниз, прижимая к полку.

— Ложись, Дуня. Сейчас будем делать из тебя царевну.

Когда Марина зачерпнула горсть черной кофейно-медовой массы и начала натирать ею плечо девушки, Дуняша взвизгнула и дернулась.

— Матушка! Ты ж только отмылась! Зачем грязью мажешься⁈ Грех это — еду переводить да тело пачкать!

— Это не грязь, темнота. Это скраб. Волшебная мазь.

Марина с усилием, круговыми движениями растерла смесь по спине девушки.

— Кофейные зерна старую кожу снимают, как шелуху. А мед питает. Терпи, красавица требует жертв.

Дуняша терпела, хотя и поскуливала, когда жесткие крупинки царапали распаренное тело. В бане пахло странно и одуряюще: горький дым, распаренный березовый веник и сладкий, кондитерский дух кофе. Словно дорогая кофейня сгорела посреди березовой рощи.

— А теперь — смывай!

Дуняша опрокинула на себя ушат теплой воды. Черные ручьи побежали по белому телу, исчезая в щелях пола.

Она провела ладонью по мокрому плечу.

Замерла.

Провела еще раз. Глаза её округлились, сверкнув белками в полумраке.

— Ой…

— Что?

— Гладкая… — прошептала Дуняша потрясенно. — Матушка, она ж как шелк! Как у младенца! Скрипит даже!

Марина улыбнулась сквозь пар.

— То-то же. Это называется эксфолиация. Хотя не забивай голову. Зови это «кофейным обновлением».

Они мыли головы желтками, которые пенились не хуже сульфатного шампуня, ополаскивались крапивой. Марина чувствовала, как с каждым вылитым ковшом воды с неё стекает напряжение, страх, усталость и пыль веков.

Она смывала с себя вдову-торговку и снова становилась собой. Женщиной.

В избу они вернулись распаренные, красные, в чистых рубахах, благоухающие травами и медом. Кожа дышала. Каждая клеточка вибрировала от чистоты.

— Садись к свету, — Марина подвинула Дуняшу к начищенному медному блюду, заменявшему зеркало. — Финальный штрих.

На столе стояла плошка с сажей, смешанной с каплей масла (древняя тушь). И ломтик свежей свеклы.

— Закрой глаза.

Марина мазнула мизинцем по саже, аккуратно провела по линии роста ресниц. Чуть растушевала пальцем внешний уголок, создавая дымку.

— Открой.

Глаза Дуняши, и без того большие, стали огромными, глубокими и таинственными. Smoky eyes по-древнерусски.

Потом Марина коснулась пальцем среза свеклы. Не нарисовала яркие круги на щеках, как делали деревенские бабы, а нанесла пигмент на «яблочки» скул и тщательно, до полупрозрачности, растерла к вискам.

Лицо девушки изменилось. Ушла деревенская простота, появилась свежесть и скульптурность.

Дуняша посмотрела в медное блюдо. И не узнала себя.

Из мутного отражения на неё смотрела не замарашка-служанка, а боярышня. Кожа сияет, румянец нежный, как утренняя заря, глаза — омуты.

— Красавица… — выдохнула она, трогая щеку, боясь стереть наваждение. — Неужто я?

Марина встала рядом, ловя своё отражение.

Чистые, блестящие волосы рассыпались по плечам. Кожа, напитанная медом и жиром, светилась. Взгляд стал ясным, жесткость ушла.

Она больше не выживала. Она жила.

— Запомни этот рецепт, Дуня, — сказала Марина, вытирая пальцы от сажи тряпицей. — Скоро мы будем продавать не только кофе и пряники. Мы начнем продавать бабам их мечту.

Она посмотрела на баночку с остатками скраба.

— Мечту быть красивыми. И поверь мне, за это они отдадут последние медяки.

«Coffee Body Scrub, — мысленно приклеила она этикетку. — Премиальная линейка. Надо будет бересты на упаковку нарезать покрасивее. И ленточкой перевязать».