Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 4.1 Запах чужой земли

Тишина обрушилась на них ватной, оглушающей подушкой.

Снаружи еще скулила собака, но внутри слышался только треск сухих поленьев в печи да тяжелое, с хрипотцой, дыхание мужчины, у которого только что сошел боевой кураж.

— Ну ты и бедовая, Марина… — выдохнул Глеб, с силой расстегивая верхнюю пуговицу кафтана. Ворот душил его. — Я думал, тебя тут уже на костре жарят. А ты их… кипятком. Да петухами.

Он коротко, лающе хохотнул. Жесткие морщинки у глаз на миг разгладились.

— Где такому учат? Неужто бабья хитрость?

— Жизнь учит, Глеб Всеволодович, — уклончиво ответила Марина, подходя к печи. — Там, откуда я родом, женщина либо зубы показывает, либо её съедают.

Она видела, как он устал. Видела, как едва заметно дрожат его пальцы — не от слабости, а от отходняка после выброса адреналина. Ей нестерпимо захотелось подойти, снять с него тяжелую кольчугу, коснуться плеча. Просто чтобы проверить, что он живой, теплый, настоящий.

Но она осталась стоять у стола.

Между ними была пропасть. И имя ей — венчальная клятва.

Вместо прикосновения она достала свою медную джезву.

— Тебе чего? Сладкого, как в прошлый раз? Нервы успокоить?

Глеб сел на лавку, широко расставив ноги в сапогах и положив тяжелые ладони на столешницу. Он смотрел на неё снизу вверх. Темным, внимательным, голодным взглядом.

— Нет. Сладкое — это баловство. Дай мне того… настоящего. Черного. Чтобы кровь разогнать. Я ведь не спал почти.

Марина замерла с ложкой над банкой с цикорием.

Секунду она колебалась.

Потом медленно убрала банку на полку.

Наклонилась, вытащила из-под лавки свой дорожный сундучок. Щелкнула хитрыми замками.

Достала пакет «Эфиопии». Плотный, фольгированный, чужеродный в этом мире бересты и глины.

Глеб с интересом следил за её движениями.

— Бережешь, как казну государеву, — заметил он тихо. — В подпол прячешь.

— Это дороже казны, — серьезно ответила Марина, отмеряя зерна в ручную мельницу. — В твоей казне серебро, его начеканить можно, если руду найти. А этого… этого здесь нет. И не будет.

Она начала крутить ручку.

Хр-р-р-щик. Хр-р-р-щик.

Звук был сухим, как шаги по гравию.

Аромат поплыл по избе мгновенно. Сначала ноты жасмина, потом — горячей земли и ягод.

Глеб шумно, жадно втянул воздух носом.

— Странный дух. Не наш. Не лесной. Югом пахнет. Зноем. Пылью горячей. Откуда оно?

— Из Эфиопии, — сказала Марина, пересыпая драгоценный порошок в джезву. — Это земля такая. Далеко на юге. За Египтом, где река Нил течет. Там зимы не бывает.

Глеб нахмурил густые брови, вспоминая рассказы купцов-ходоков.

— За Царьградом? За турками?

— Да. Через три моря.

— Потому и бережешь… — он постучал пальцем по дереву. — Турецкий султан купеческие караваны через свои земли неохотно пускает. А уж такую диковинку…

Марина поставила джезву на угли.

— Вот именно. У меня, Глеб, этого зерна — на полмешка. И взять больше негде. Кончится оно — и магия моя кончится. Будем пить цикорий, делать вид, что счастливы, и вспоминать, как пахнет солнце.

Она сняла джезву с огня. Пена поднялась шапкой.

Разлила черный, густой, маслянистый напиток в две маленькие чашки.

Поставила одну перед ним. Села напротив.

Глеб взял чашку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и поводья, держали тонкую глину неожиданно бережно. Почти нежно.

Он сделал глоток. Сморщился от горечи, но не отстранился. Выдохнул с долгим, гортанным удовольствием.

— Злое зелье. Честное. Без обмана.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— А насчет «взять негде»… Ты не горюй раньше времени. У меня по весне, как лед сойдет, караван идет на юг. Вниз по Волге.

Марина подняла брови.

— Куда?

— К генуэзцам в Кафу*, а оттуда, может статься, и в Персию переберутся. Шелк везем, меха.

(Кафа — ныне Феодосия, в XV веке генуэзская колония и центр торговли).

Он сделал паузу, словно взвешивая решение государственного масштаба.

— Если твое зерно там бывает… Я приказчику своему, Афанасию, накажу. Пусть ищет. Пусть хоть из-под земли достанет.

Марина почувствовала, как перехватило дыхание.

Это был не просто жест доброй воли. Это было предложение союза. Воевода готов использовать свои торговые каналы ради её прихоти. Ради её «зелья».

— Это… это было бы спасением, — тихо сказала она. — Но это дорого, Глеб. И хлопотно.

— А ты мне дешево обходишься? — усмехнулся он, но глаза остались серьезными. — Я сегодня из-за тебя чуть лучшего коня не загнал. И с Потапом войну начал, а он платит в казну исправно.

Он наклонился через стол.

Его лицо оказалось совсем близко. Марина видела каждую пору на его обветренной коже, видела шрам, рассекающий бровь, видела серую радужку глаз с золотыми искрами.

От него шла волна жара — живого, звериного тепла.

— Ты мне, вдова, весь покой нарушила. Ем я у тебя скоромное в пост. Пью горькое. Баб от бунта защищаю…

Он замолчал, глядя на её губы. Взгляд стал тяжелым, осязаемым.

В воздухе повисло напряжение, густое, как кофейная гуща. Его можно было трогать руками.

Марина не отстранилась. Сердце билось где-то в горле.

— Жалеешь? — спросила она шепотом, который прозвучал громче крика.

Глеб смотрел на неё еще секунду. Казалось, он сейчас либо перевернет стол, либо поцелует её так, что она забудет своё имя.

Потом он резко, с шумом выдохнул через нос. Отстранился.

Допил кофе залпом, как водку.

— Нет, — твердо сказал он. — Живым себя чувствую. Впервые за годы.

Он с грохотом поставил пустую чашку на стол. Встал. Снова стал огромным, заполняющим собой всё пространство, заслоняющим свет.

— Ладно. Пора мне. Евдокия ждет, поди, все глаза проглядела. Негоже жену в страхе держать.

Он надел шапку, с силой натянул рукавицы, словно заковывая себя обратно в броню долга.

У двери обернулся.

— А насчет Потапа не бойся. Завтра мои дьяки его кабак проверят. Найдут недовес или воду в вине — а они найдут. Притихнет, как мышь под метлой.

— Спасибо, Глеб.

— За зерно напиши, — бросил он уже с порога, не глядя на неё. — Как оно называется по-басурмански. И как выглядит. Афанасию отдам. Пускай ищет твое солнце.

Дверь хлопнула.

Марина осталась одна в тишине, пахнущей кофе, сгоревшими поленьями и мужчиной.

Она коснулась своей щеки. Кожа горела.

— Торговый путь открывается, — прошептала она в пустоту. — Только вот плата за транзит может оказаться непомерной.

Она посмотрела на пустую чашку Глеба.

— Кажется, я влюбилась в Воеводу. И это, Марина Игнатьевна, самый провальный бизнес-план в твоей жизни.