Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 9.3 Чашка искупления

Сегодня на ней не было той парадной, «царской» собольей шубы, в которой она ездила по торгам. Скромная темная ферязь, подбитая простым мехом, темный плат, надвинутый на самые брови, скрывающий волосы и часть лица.

Она вошла, неся на плечах тяжесть, невидимую глазу.

— Мир дому сему, — тихо произнесла она, истово крестясь на красный угол, где теплилась лампада.

— Проходите, Евдокия Андреевна, — Марина вышла из-за стойки, на ходу вытирая руки полотенцем. — Вы сегодня… невеселы?

Евдокия тяжело опустилась на лавку, словно прошла пешком сто верст.

— Тоска, Марина. Грызет изнутри, как червь. Сны дурные третью ночь вижу. Будто волки его в степи обложили, кольцо сжимают, а у него меч в ножнах примерз…

Она подняла глаза на хозяйку. В них было столько детской, бабьей беспомощности и страха за любимого, что у Марины болезненно сжалось сердце.

— Свари мне… того, твоего. Горького. Может, хоть на миг сердце отпустит. А то дышать тяжко.

Марина кивнула.

Она не стала тянуться к банке с желудями («Боярский микс»). Для этой женщины, чьим именем она вчера прикрывалась перед персом как щитом, Марина достала зерно. Настоящее.

Джезва — новая, медная, выкованная Игнатом — глухо звякнула, погружаясь в горячий песок.

Марина варила молча. Сосредоточенно.

Это было её маленькое искупление.

Она не могла вернуть Евдокии мужа прямо сейчас. Она не могла признаться в своей лжи и в том, что привязала к поясу Глеба свой «компас». Но она могла сварить ей лучшую чашку кофе в этом столетии.

Три подъема пены. Густой, плотной, с тигровыми прожилками.

Аромат поплыл по избе мощной волной — запах шоколада, дыма и южного солнца, вытесняя запах сырости, лука и тоски.

Марина поставила глиняную чашку перед гостьей.

— Пейте. Это… особый. Лекарский.

Евдокия вдохнула пар. Её ноздри затрепетали.

— Господи… — выдохнула она. — Как пахнет… Иначе, чем вчера. Пряностями. И землей далекой. Глеб такие запахи привозил в ларце, когда с юга вернулся. Гвоздика, перец… Они же на вес золота. Откуда у тебя такое богатство, Марина?

— Осталось немного, — уклончиво ответила Марина, опуская глаза. — Берегла для случая, когда душе помощь нужна.

Евдокия сделала глоток. Медленно, с опаской, будто принимала причастие.

Горечь настоящего кофе её удивила, но специи и сахар смягчили удар. А главное — тепло. Оно разлилось по жилам мгновенно, толкнуло застывшую кровь.

Щеки её чуть порозовели.

— Сильный вкус, — призналась она. — Не сбитень, не взвар. Темный, как ночь перед рассветом. Но… словно живой воды испила. Ясность в голове появилась.

Она посмотрела на Марину с благодарностью, но в этой благодарности сквозила и тревога.

— Ты добрая, Марина. И зелья твои… сильные. И город тебя принял, и люди к тебе тянутся…

Марина напряглась. Интонация изменилась. Куда она клонит?

— … Но вот что меня печалит, голубушка. Живешь ты у нас уже почитай месяц. Торг ведешь, с людьми знаешься. А в храме Божьем я тебя ни разу не видела.

Удар под дых.

Марина отвела взгляд, начав суетливо переставлять и без того чистые кружки.

— Так… работы много, Евдокия Андреевна. Сами видите — становление дела. От зари до зари кручусь, ног не чую. Бог, он ведь труд любит…

— Работа не волк, — мягко, но настойчиво перебила Евдокия. Голос её стал твердым, как у настоящей боярыни. — А душа — она ухода требует. Без молитвы всякое дело — тлен. Ты ведь крещеная?

Вопрос прозвучал как проверка документов на блокпосту.

— Крещеная, — твердо ответила Марина (касаясь пальцами крестика под платьем — это была правда, хоть и из другого века).

— Вот и славно.

Евдокия отставила пустую чашку.

— Завтра воскресенье. Большая служба будет в соборе. Отец Варфоломей, духовник мой, спрашивал о тебе третьего дня. Говорит: «Что за вдова новая? Крест на вывеске нарисовала, „лекарней“ назвалась, а порог храма не переступает. Не гордыня ли это? Или, упаси Господь, ересь латинская?»

Марина похолодела.

Попасть под подозрение церкви в XV веке — это конец. Это не просто штраф, это бойкот всего города, а то и дознание.

Евдокия накрыла руку Марины своей ладонью. Сухой, горячей и властной.

— Пойдем со мной завтра, Марина. К заутрене. Вместе помолимся.

— Вместе?

— За Глеба.

Марина замерла.

Молиться за Глеба. Вместе с его женой.

Стоять плечом к плечу под куполом, смотреть на строгие лики икон и просить: «Господи, спаси и сохрани раба Твоего Глеба…»

Для Евдокии он — муж, плоть от плоти.

Для Марины он — кто? Любовник, которого не было? Надежда? Чужой мужчина, которого она привязала к себе запахом кофе?

Это было лицемерие высшей пробы. Изощренная пытка.

— Я… — Марина попыталась найти отговорку, лихорадочно перебирая варианты. — Я бы с радостью, но… У меня платья подходящего нет. Всё в пятнах, да и холодно в церкви стоять, у меня шуба худая…

— Я дам, — просияла Евдокия, захлопывая ловушку. — У меня есть шубка лисья, старая, но теплая. И летник темный, скромный, как раз на твой рост. И плат дам шелковый. Заеду за тобой на рассвете. Не отказывай, прошу.

Она сжала пальцы Марины до боли.

— Одной мне страшно за него молиться, Марина. Сил нет. А вдвоем — голоса звонче, Бог скорее услышит. Мы же обе ему добра хотим.

Она заглянула ей в глаза.

— Ты ведь хочешь, чтобы он вернулся живым?

Вопрос был простым. Но для Марины он прозвучал как выстрел в упор.

Скажешь «нет» — враг. Скажешь «не могу» — ведьма.

— Хочу, — тихо ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Больше всего на свете хочу.

— Вот и славно.

Евдокия встала, перекрестилась на новую вывеску за окном (словно благословляя бизнес).

— До завтра, сестрица. Жди на рассвете. Сани пришлю.

Она ушла. Тихо, с достоинством, унося с собой запах ладана и воска.

Марина осталась стоять посреди кофейни, опираясь на стойку, чтобы не упасть.

В воздухе пахло дорогим кофе и безысходностью.

— В церковь… — прошептала она.

Она не знала ни одной молитвы на старославянском. Она смутно помнила «Отче наш». Она не знала, когда кланяться, когда креститься, а когда петь. Она была чужеродным элементом, микросхемой в деревянном срубе.

Но отказать было нельзя.

Отказать жене Воеводы в совместной молитве за мужа — значит признать вину.

— Ну что, Ивашка, — Марина повернулась к выглянувшему из-за печи пацану, который слышал весь разговор. — Готовь воду. Много воды. Буду мыться.

— Куда это вы, барыня? — удивился мальчишка.

— В свет выхожу. Завтра у меня премьера. Будем грехи замаливать.

Она горько усмехнулась.

— Новыми грехами.