Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 1.4 Тяга

Марина ввалилась в избу, пнув дверь пяткой. Засов с грохотом упал на место.

Она сбросила поленья прямо на земляной пол перед огромной беленой пастью печи. Руки тряслись так, что глиняный горшок едва не выскользнул. Она опрокинула его. Красные, живые угли рассыпались по холодному поду, шипя и плюясь искрами.

— Так, — просипела Марина. — Кислород. Топливо. Реакция.

Она действовала на инстинктах, вспоминая, как разжигали камин в лобби отеля в Куршевеле.

Она схватила самое маленькое полено, покрытое лохмотьями белой бересты. Сунула его в угли. Нагнулась и подула изо всех сил.

Береста занялась мгновенно. Веселое, жадное пламя лизнуло древесину, перекинулось на соседние щепки.

— Есть, — выдохнула Марина, чувствуя первый прилив триумфа. — Работаем.

Она подкинула еще дров. Пламя взревело.

А через секунду случилось страшное.

Вместо того чтобы устремиться вверх, в темное жерло дымохода, густой, сизый, едкий дым ударил обратно. Он выплеснулся в комнату, как вода из прорванной плотины.

Марина закашлялась. Дым ел глаза, драл горло.

Она отшатнулась, закрываясь рукавом.

Комната наполнялась угаром с пугающей скоростью. Белый потолок исчез в сизой мгле.

— Вытяжка! — крикнула она, мечась в дыму. — Где чертова вытяжка⁈

Она шарила руками по кирпичам над топкой, ища шибер, ручку, кнопку — хоть что-то. Пальцы натыкались только на горячую глину.

Глаза слезились так, что она почти ослепла. В груди горело.

Огонь весело пожирал березу, превращая избу в газовую камеру.

«Нужно тушить. Или открывать дверь. Но если открою дверь — выпущу тепло. Я умру от холода».

«Если не открою — умру от удушья».

Марина сползла на пол, пытаясь найти слой чистого воздуха. Его не было.

И тут, сквозь треск огня и собственный кашель, она услышала звук.

Стук.

Звонкий, требовательный. Будто кто-то колотил деревом по железу.

Звук шел сверху. С самой печи.

Бум!

Грохот был такой, словно на печи рухнула кирпичная стена. Что-то тяжелое, железное лязгнуло где-то высоко в трубе.

А потом физика изменилась.

Раздался низкий, мощный гул. В-у-у-ух.

Словно гигантский пылесос включили на полную мощность.

Дымное облако, уже готовое задушить Марину, дрогнуло и рванулось в устье печи.

Тяга была чудовищной силы. Пламя, которое только что хаотично лизало стены, вытянулось в струну и с ревом устремилось вверх, в трубу.

Воздух в комнате очистился за полминуты.

Марина сидела на полу, размазывая по лицу сажу вперемешку со слезами. Она жадно хватала ртом воздух.

Огонь гудел. Теперь это был не треск пожара, а ровный, сытый, утробный гул прирученного зверя. Самый уютный звук на свете.

Она подняла голову.

На шестке — выступающей полке прямо над устьем печи — кто-то сидел.

Маленький. Размером с кошку, но округлый, как клубок шерсти. Весь серый, цвета придорожной пыли и пепла. Лохматый настолько, что не видно ни шеи, ни ушей — только два внимательных, блестящих глаза и нос пуговкой.

Ножки, похожие на мохнатые палочки, свисали вниз.

В маленькой лапке, покрытой бурой шерстью, он сжимал деревянную ложку.

Существо смотрело на Марину сверху вниз.

В его взгляде читалось такое глубокое, такое вселенское разочарование, какого она не видела даже у председателя совета директоров при виде годового отчета с убытками.

Оно покачало головой.

Постучало ложкой по кирпичу. Тук-тук.

Мол, «Вьюшку кто открывать будет, городская? Совсем безрукая?»

— Ты… — прошептала Марина.

Существо фыркнуло, дернуло носом и, невероятно быстро перебирая лапками, шмыгнуло куда-то в темноту за печную трубу.

Тишина. Только гул огня и стук сердца.

Марина провела ладонью по лицу, глядя на черные от сажи пальцы.

Потом протянула руку и коснулась бока печи.

Кирпич был теплым. Шершавым и теплым. Живым.

— Галлюцинации, — твердо сказала она пустоте. — Классическое отравление продуктами горения. Гипоксия мозга.

Она прижалась щекой к теплой стенке печи и закрыла глаза.

— Но спасибо тебе, глюк. Ты спас мне жизнь.

Адреналин, державший её на ногах последний час, схлынул так же внезапно, как и дым.

На его место пришла свинцовая тяжесть. Руки дрожали уже не от холода, а от слабости.

Но страшнее всего была жажда. Горло, обожженное едким дымом и морозным воздухом, превратилось в сухую наждачную бумагу. Язык прилип к небу.

Марина обвела взглядом избу. В углу — пустые кадки, рассохшиеся от времени. У печи — закопченный горшок, уже остывший. Ни крана, ни кулера, ни забытой пластиковой бутылки.

— Вода, — прошептала она. Голос был похож на хруст сухой ветки.

Она подтянула к себе кейс. Щелкнули замки — звук был слишком громким, механическим в этой тишине.

Внутри, в мягком ложементе, лежали инструменты. Её гордость.

Марина достала питчер — молочник на 600 миллилитров. Полированная нержавеющая сталь, идеальный носик, лазерная гравировка логотипа. Вещь из мира, где есть эспрессо-машины и горячая вода из бойлера.

Она встала. Ноги были ватными.

Подошла к двери. Отодвинуть засов стоило невероятных усилий.

Дверь приоткрылась, впуская полосу холода.

Марина не стала выходить. Она просто опустилась на колени на пороге и зачерпнула питчером снег с наметенного сугроба. Снег был рыхлым, чистым, рассыпчатым.

Сталь мгновенно запотела.

Она вернулась к печи. Поставила питчер на шесток, поближе к устью, где гудело пламя.

Снег начал оседать.

Марина смотрела, как белая пушистая шапка превращается в серую кашицу, а затем — в прозрачную воду. На дне плавали соринки — кусочки коры или золы. Ей было плевать.

Она взяла питчер за ручку (сталь нагрелась, но терпимо).

Поднесла к губам.

Первый глоток.

Вода была ледяной. Она обожгла воспаленное горло, упала в желудок тяжелым холодным камнем.

Вкуса не было.

Это была «мертвая» вода. Дистиллят. В ней не было солей, минералов, жизни. Она была пустой, как вакуум, с легким привкусом железа и дыма. Она не утоляла жажду так, как обычная вода, но она тушила пожар внутри.

Марина пила жадно, давясь, чувствуя, как по подбородку течет струйка.

— Voss отдыхает, — выдохнула она, вытирая губы рукавом блузки.

Питчер опустел.

Теперь навалился сон. Не просто усталость, а черная яма, в которую она сползала.

Искать спальню или перину сил не было.

Марина посмотрела на лавку у стены. Широкая, выструганная из цельного бревна, отполированная чьими-то штанами за сотню лет.

Она подтащила свой пуховик, скомкала его, создавая подобие подушки.

Легла. Жесткое дерево тут же впилось в ребра и бедро.

«Синяки будут страшные», — мелькнула вялая мысль.

Она натянула на себя тулуп.

Сейчас, когда тяжелая овчина накрыла её, придавила к лавке своим весом, Марина почувствовала не отвращение, а благодарность. Запах старого сала и дыма показался запахом безопасности. Это был кокон. Броня.

Печь ровно гудела. Тепло шло волнами.

Марина закрыла глаза и провалилась в темноту без сновидений.

Она проснулась от света.

Он бил прямо в лицо — не яркий, солнечный луч, а мутное, желтоватое свечение.

Марина резко открыла глаза.

Секунду мозг, еще не загрузившийся, рисовал спасительную картину: белый потолок номера, хруст накрахмаленных простыней, гул кондиционера.

Реальность ударила под дых.

Над ней нависали темные, закопченные балки потолка, проконопаченные паклей.

Свет пробивался сквозь маленькое, кривое оконце, затянутое чем-то мутным и слоистым. Не стекло. Слюда? Или бычий пузырь? Сквозь него мир снаружи казался размытым пятном.

Тишина.

Ни машин. Ни голосов. Ни звука лифта.

Только далекий, едва слышный звон церковного колокола. Бом… Бом…

Желудок скрутило спазмом такой силы, что Марина застонала. Голод был звериным.

Она села на лавке, сбрасывая тулуп. Тело затекло, шея не поворачивалась, каждый сустав ныл от ночевки на досках.

Она посмотрела на свои руки. Грязные, в саже, с обломанными ногтями. На запястье — дорогие часы Cartier, которые продолжали равнодушно отсчитывать секунды чужого времени.

— Окей, — сказала она вслух. Голос окреп, хотя и хрипел. — Я проснулась. Я здесь. Это не кома и не сон.

Она спустила ноги на земляной пол.

— План антикризисного управления. Пункт первый: инвентаризация активов. Пункт второй: гигиена. Пункт третий: поиск еды.

Она встала, пошатнулась, но удержалась.

— И пункт нулевой: разведка. Кто здесь власть и с кем договариваться.